«Упыриная лежка» — как-то даже отстраненно подумалось под звук плеска воды со всех сторон.
Имельда рванула в сторону от белесого тумана, что недавно создала, стараясь вытащить кусочек кремния из кармана. Слева и справа к ней кинулись две здоровые туши, когда она наконец совладала с карманом куртки и выбила кремнием из кинжала искры. Белый туман тут же вспыхнул жарким пламенем, стремительной волной распространяясь всюду, куда успела попасть белая дымка некромантки.
Два упыря сбили Имельду с ног, утягивая в воду меж камней старых развалин, когда огонь отрезал остальных тварей от них. Еще двое «новорождённых» упырей, что только-только поднялись из своих лежанок, заверещали, попав в пламя, а остальные просто заметались не в силах сообразить, как обогнуть магический огонь.
Имельда чуть не потеряла сознание, когда рухнула на камни, едва скрытые под водой. Сверху на нее свалилась туша, вереща на грани ультразвука. Но даже сквозь это рычание и крики Имельда четко услышала хруст в позвонках и своих ребрах. Кто-то из этих двоих следом тут же наступил ей на голову, погружая ее в воду почти полностью. Она стукнулась затылком о камни, но все равно почувствовала, как колено выгибается в другую сторону под натиском веса нежити. В колене хрустнуло и только тот факт, что упырь поскользнулся на ее голове, сверзился в воду и перестал ее топить, не дал ей возможности нахлебаться воды от рвущихся криков боли. Она вынырнула и только тогда дала волю себе и закричала, оглашая горящие болота нечеловеческим криком.
Крепкие челюсти вгрызающиеся в бок дали возможность понять куда ткнуть кинжалом. Тварь дернулась и замерла, так и не разжав челюсти. Имельда поняла, что не может приподняться, спину прострелило болью, а к ней уже тянулась оставшаяся тварь, что вернула себе равновесие. Девушка подставила ей руку и тварь с удовольствием вгрызлась в дубленую твердую кожу куртки на предплечье. Имельда из последних сил ткнула кинжалом в гнилую плоть и тварь рухнула в воду, скрипнув зубами по рукаву.
Стеная и плача, девушка сквозь сжатые зубы все же развернулась и расцепила челюсти мертвеца на себе. Кровь тут же хлынула из раны. Прерывисто дыша, Имельда огляделась. Рядом не было новых тварей. Они не могли добраться до нее сейчас. Это облегчало задачу, ведь шевелиться она боялась.
Стеная сквозь короткие вдохи, она кое-как развернулась на бок и тут же почувствовала чужие эмоции. Как наяву она увидела стены родного дома, услышала крики отца, какие-то отрывки слов, кровь на паркете, а главное голос мамы, что звал ее.
— Имельда, помоги!
— Матильда, хват…! Перестань, ты только сделаешь хуже себе! И ее погубишь! Она не успеет!
— Она услышит! Я знаю!
— Да как!? Она же…
— Я увер… должно получиться!
— Да ты пог… себя, дура!
Имельду стошнило прямо в воду от накатившей дурноты, в глазах потемнело, голоса оборвались.
— Ма… — она заставила стащить саму себя в воду, упираясь руками в камни. — Ааа! — резкий крик, словно человека режут по живому ворвался в голову так неожиданно, что девушка позабыла о колене, наступила на него, но не удержалась и рухнула в воду. В тишине и темноте болотной мути агонизирующий голос матери казалось бился о стенки черепа, грозясь разбить его изнутри. Иногда он перемежался с хриплым голосом отца, а иногда даже с картинками ужасной расправы над ним. Ему было больно, она чувствовала горечь и бессилие матери. Кто-то заставлял смотреть, как умирает ее муж. Имельда не понимала, что происходит. Она вынырнула, резко вдыхая воздух, но не в силах подняться. А когда в голове вновь раздались резкие крики матери, что звала ее на помощь, Имельда, наконец, взяла себя в руки и шаг за шагом пошла прочь. Она старалась тянуть из пространства вокруг мертвую энергию, чтобы оставаться в сознании и не рухнуть прямо на месте. Острая боль в спине, ребрах и колене не давала перейти даже на быстрый шаг, не говоря уже о беге по колено в воде. Да даже дышать было больно, но Имельда шла, рыча, стеная, плача и ругаясь сквозь зубы.
Когда она добралась до деревни, крики матери уже перестали доходить до нее. Но это не отменяло того факта, что они словно фантомная боль не прекращали биться у нее в голове, перемежаясь с ее именем. Крик, ее имя, снова крик, и снова ее имя. Казалось, будто имя, что дала ей Матильда, сплетается с дикими нотами боли, что вырывались из груди умирающей матери. Матильда звала ее, кричала и продолжала звать. А потом перестала. Осталось лишь фантомное эхо. Имельда не стала пить из своей фляжки, тая надежду, что голос мамы вновь пробьется до нее.