Новая местность представала внизу его взорам, и он видел, что она мрачнее и суровее, чем те поморские земли, которые он пересек. Горный склон тоже выглядел по-другому из-за глубоко вдающихся в него пещер и расселин, не попадавшихся на более ровном пути, с которого он сошел. Одни пещеры открывались над ним, другие под ним, зевы их щерились в голых отвесных утесах, полностью неприступных для ноги человека. Воздух изрядно охладел, но столь тяжел был подъем, что Картер того и не чувствовал. Досаждало ему лишь то, что воздух делался все более тонок, и он думал, что от этого-то и вскружились головы других путников и родились те нелепые россказни о костоглодных черничах, которыми они объясняли исчезновение скалолазов, срывавшихся с этих погибельных путей. Рассказы путешественников его не особенно впечатлили, но на всякий бедственный случай при нем был лихой кривой ятаган. Все мысли умалялись и терялись перед желанием узреть тот изваянный лик, который мог бы его навести на след богов, обретающихся на высотах неведомого Кадата.
Наконец в пугающей стылости высоты он вышел на противоположный скрытый склон Нгранека и в немереных безднах под собой увидел малые утесы и бесплотные провалы лавы, следы былого гнева Вящих. Простирались на юг и обширные земли, но это была тощая пустошь, где не открывалось цветущих полей и не рисовалось печных труб, и казалась она без конца и без краю. С этой стороны море оставалось незримым, ибо Ориаб остров изрядный. В голых стенах круч по-прежнему открывалось множество черных пещер и причудливых трещин, все так же недосягаемых для скалолаза. Над ним теперь нависала громадная выпирающая масса камня, не дававшая ничего увидеть вверху, и на миг Картер поколебался сомнением: а не окажется ли она непреодолимой?.. Ненадежно удерживаясь на открытой всем ветрам высоте многих миль над землей, когда с одной стороны пустота и смерть, а с другой — скользкие стены камня, он познал на мгновение тот страх, что заставляет людей чураться прикровенной стороны Нгранека. Он не мог повернуть обратно, а солнце уже было низко. Если вверх не будет пути, ночь застанет его все так же припавшим к камню, а заря не застанет уже никого.
Но путь был, и он увидел его, когда пришло время. Лишь весьма искушенный странственник по стезям сновидений мог воспользоваться этими едва приметными опорами, однако Картеру этого было достаточно. Перевалив нависающий горный карниз, он обнаружил, что выше по склону путь будет куда легче, поскольку таяние огромного ледника оставило после себя обширное поле наносов, все измятое складками. Левее, с незнаемых высот в незнаемые глубины, уходил отвесный обрыв с черным устьем пещеры как раз над ним, чуть дальше, чем дотягивалась рука. Однако весь остальной склон как будто сильно запрокидывался назад, давая пространство опереться и отдохнуть.
По холоду он чувствовал, что должен быть у границы снегов; и он поднял взгляд, чтобы обозреть, какие же блистающие вершины рдеют в последних багровых лучах. На высоте бессчетных футов над ним лежали снега, а ниже резким абрисом выпирала громада горной породы вроде той, которую он только что преодолел. И когда он увидел эту громаду, у него захватило дыхание и вырвался крик, и, трепеща от восторга и ужаса, он уцепился за острые скалы: этот исполинский горб был не таким, каким его создала земля на своей заре, но багрово и поразительно пламенел он в закатных лучах вырезанным и глянцевитым лицеочертанием бога.
Сурово и грозно сиял этот лик, озаряемый закатным пожарищем. Необъятность его не поддавалась человеческим меркам, но Картер тут же понял, что человек здесь никогда и не прикладывал руки. Это был бог, изваянный руками богов, и надменно и царственно взирал он сверху вниз на искателя. Ходила молва, что он незнакомого вида и в то же время безошибочно узнаваем, и Картер видел, что это поистине так, ибо тот длинный и узкий разрез глаз, те долгие мочки ушей, тот тонкий нос и остро выпяченный подбородок выдавали породу не людей, но богов.
Подавленный восторгом и жутью, он прирос к месту на выспренних и погибельных высотах, хотя именно на то уповал и за тем сюда шел; ибо в божественном лике больше чудесности, чем говорит прорицание, и когда этот лик необъятнее, чем преогромный храм, и видится на закате взирающим сверху вниз, посреди загадочного безмолвия того вышнего мира, из чьей темной лавы он был чудным образом иссечен в давнопрошедшее время, чудесность его столь велика, что ей нельзя не поддаться.