Это казалось чем-то невероятным. Всю свою жизнь, с того момента как увидел, Андертест младший ненавидел этот образ: короткие, молочные волосы с секущимися концами, глупый взгляд распахнутых, сизых глаз, губы с опущенными уголками… и светлая, очень светлая кожа, местами смятая мимическими морщинками.
По спине полз мерзкий холод. Не оставляло скользкое, яростное ощущение, что любовница отца восстала из мёртвых и притащилась сюда.
При жизни она была довольно низкой. Ниже среднестатистической женщины, на свои тридцать два не выглядела — скорее уж на двадцать семь–двадцать девять. Эрен не помнил её манеру говорить, но всякий раз, когда представлял — злился. Этой женщины уже давно не было на свете — около десяти лет. Однако мысли о ней до сих пор вызывали ненависть и горькую обиду. Его мать тоже не задержалась на свете долго. После ухода мужа из семьи у женщины случился сердечный приступ, а ещё через три года — второй, который стал фатальным. Юноша формально оставался на попечении отца, а неформально с четырнадцати лет жил один, всем сердцем ненавидя его новую семью и обвиняя во всём её — низкую, белёсую женщину с глупыми глазами.
Когда её тоже забрала смерть, он радовался. Нет, не просто радовался — он был счастлив. Хотел взглянуть в лицо неверному отцу, хотел плюнуть разлучнице на могилу, но, разумеется, на похороны его никто не пригласил.
Вопреки догадкам, его отец не остался с малолетней дочкой, оставив её на попечение неизвестной тётке. Лишь помогал деньгами, высылал игрушки и подарки, но никогда надолго не появлялся. Впрочем, Эрена он тоже не баловал вниманием. Возможно, к лучшему, ибо, вступив в силу, молодой человек клялся разбить лицо отцу так, чтобы больше ни одна, даже самая алчная женщина, на него не взглянула.
Его смерть стала просто новостью. Новостью, которая вызвала у двадцатисемилетнего мужчины саркастичную, злую ухмылку. Вот так, нежданно-негаданно, молодой налоговый инспектор получил от своего покойного папаши разваливающуюся фирму и квартиру, в которой он и так жил с момента своего рождения, и и так считал своей.
Когда Андертест впервые увидел завещание — всё, вроде бы, в порядке. Если бы не одна скользкая, мерзкая графа.
Отец оставил ему не квартиру. Не квартиру, а всего лишь комнату в этой самой квартире. Там, где когда-то жила счастливая, полная семья.
Обезумев от злобы, несостоявшийся наследник несколько дней не выходил из дома, проводя часы своего времени в созвоне с адвокатами. Но все возможные варианты из сложившейся ситуации в процессе дискуссии сливались в один — ждать. Придётся ждать, пока мерзкая дочь ещё более мерзкой женщины появится, чтобы всё уладить и договориться. Всё равно больше нет альтернатив.
Правда, иногда Андертест всё же наивно представлял, что она не придёт. Исчезнет, испарится, выпадет из реальности — и не придёт. По-детски смешно, но он представлял.
Сколько лет... Где-то глубоко внутри Эрен надеялся, что ничто в её чертах не намекнёт ему о той стерве, что разбила родительский брак. И основания так полагать были — ведь сам молодой человек был как две капли воды похож на своего отца. В последний раз он видел эту девочку, когда она была совсем ребёнком. Вдруг с того момента… что-нибудь изменилось?
Надеялся. Ровно до момента, пока не открыл дверь.
И не увидел те самые волосы. Белёсые, молочного оттенка, с секущимися концами, которые топорщились в разные стороны. Правда, они были самую малость длиннее — у её матери стрижка едва закрывала уши. Узкое лицо, бледная кожа, уродливая короткая чёлочка… и глаза. Широко распахнутые, светлые глаза. Чересчур светлые, серые — в темноте казалось, что у девушки тонкие бельма. Потрескавшиеся губы, растянутые в наивной, глупой улыбке. Она всё время неловко смахивала пот со лба, а когда, смущаясь, начала краснеть, стало казаться, что у девушки жар.
Она была аж на голову выше своей крошечной матери, но разве это важно? Её образ она скопировала беспрецедентно — хотела того или нет. Скопировала так сильно, что мужчина едва давил в себе желание схватить её за шею и сдавить. До посинения, до хруста. Внезапная ненависть накрывала с головой.