– Зачеем пришеел, раб? – повторила она уже на понятном для Бродобоя языке, трескуче растягивая окончания слов. В ее глазах на краткое мгновение промелькнул страх.
– Да ты карга… – протянул слегка удивленный жрец. – Никак, это ты волховала, пока твой хан за нами гонялся?
Старуха злобно улыбнулась. И тут ее рот перекосился в яростной гримасе и она громко щелкнула пальцами. Прижавшаяся к ее ногам пожилая служанка с кучей косичек, вдруг заорала и бросилась на волхва, метя скрюченными пальцами в глаза. Одновременно, рядом с колдуньей, из появляющихся ниоткуда сгустков черного дыма, стало формироваться какое-то существо.
Здоровенный Бродобой схватил обезумевшую женщину за горло, удерживая подальше от своего лица.
– Охолонь! Дура! – заорал он и тут же обухом вышиб из служанки дух, отшвырнув от себя бесчувственное тело.
Взярившись, волхв метнулся к Матери Черных степей и одним жестким ударом срезал ей голову. В сознании людей пронесся полный ярости и страха потусторонной крик. А еле тлеющий огонек в очаге вдруг вспыхнул высоким снопом искр, но тут же опал. Туловище старой ведьмы медленно повалилось наземь. Полупрозрачное, еще не оформившееся нечто, переливающееся сгустками темного дыма, мгновенно растаяло в воздухе. Так быстро и даже буднично оборвалась долгая и неправедная жизнь Матери Черных степей.
Тут же раздался многоголосый женский вой. Служанки, приживалки и ханские наложницы плакали от страха. Заголосили дети.
Бродобой непонимающе уставился на свой клинок, с которого на пол юрты капали темные красные капли, и разочарованно сплюнул.
– А ну цыц! – гаркнул он и женщины притихли, тоненько всхлипывая. Только какой-то младенец на руках у матери не прекращая верещал. – На выход все! Туда, в острог! – добавил Бродобой, и для понятливости ткнул пальцем в нужную сторону.
Затем волхв нагнулся и поднял за сухие белые волосы голову ведьмы. После чего вышел из юрты. Подойдя к широкой железной жаровне, где теплились массивные угли, Бродобой кинул туда голову и положил сверху несколько поленьев из сложенной рядом дровницы. Тут же запахло паленым мясом…
…
Кычак пришел в себя и судорожно вздохнул. Грудь нещадно болела. Он попытался встать, но смог только с трудом сесть, опершись на грязное колесо стоящей рядом повозки. Каждый вдох вызвал резкую боль.
Кругом были тела его людей вперемешку с яровитами. Оставшиеся на ногах стрельцы и казаки занимались своими ранами, помогая друг другу. Напротив Кычака, на поставленном стоймя чурбаке, сидел раздетый до пояса боярин и смотрел на берендея. Его холоп лил на раны своего хозяина вино и тут же туго обматывал их полосками ткани, надранными из чьей-то рубахи. Боярин шипел от боли и кривился.
– Ну что, хан, есть кому за тебя откуп платить? – спросил помощник воеводы и закряхтел, когда холоп наложил ткань на следующий порез.
Кычак хотел ответить, но только закашлялся. В теле разлилась острая колющая боль.
– Нет… – через силу выдохнул берендей, и отрицательно помотал головой. Это движение вызвало в нем новый приступ боли и непроизвольно, сквозь сжатые губы, сорвался стон. – Если… люди мои…
– Твои люди разбежались. – через силу усмехнулся боярин. Затем пристально посмотрел Кычаку в глаза. – Ладно, отпущу тебя… – добавил он через некоторое время. – Смотрю, ты совсем плох. Может выживешь… Фрол, посмотри его и выпусти. Пущай идет.
– Исполню боярин. – привычно ответил холоп, сосредоточенно пеленая руку хозяина.
Хан с трудом вздохнул и прикрыл глаза. Ему уже было все равно. Подлая судьба посмеялась над ним, отобрав в разгар игры все счастливые кости с выигрышным раскладом. Плохие шутки у богов…
Из мертвяцкой части, пошатываясь вышел Редька. Вид у него был до крайности изможденный, но лицо светилось победоносной улыбкой. За ним выполз покрытый испариной Митроха с бешеными глазами.
– Бояринь! Я сделяль опить! Кончил! Очень сложний опить! – ученый просто светился от радости, невзирая на крайнюю усталость и бледность. – Волхва могущь! Силен! Bene factum!
– Молодец ты, Густав. – хохотнул Всеволок и тут же скривился от боли. – Мы тут тоже закончили. Можно и домой…
За частоколом кто-то вскрикнул высоким тонким голосом.
– Тут иди, дура, куда ты прешь! – тут же забасил знакомый голос жреца. Заплакал ребенок. Через дыру в частоколе внутрь стали проходить женщины, таща за руки мал мала ребятишек. Они в ужасе обозревали картину недавнего боя. Одна рухнула на колени возле тела высокого степного воина и глухо завыла, ногтями царапая себе лицо. Наверняка потеряла мужа или брата. Другая бросилась ее утешать. Последним грузно вошел волхв, поддерживая за руку хромающую служанку. Увидев своего хана в таком бедственном положении – болезненно бледного, тяжело дышащего, женщины бросились к нему, падая на колени и горестно рыдая. Кычак отвернулся, чтобы не смотреть на них и сцепил зубы.