— Матерь Божья, какая чепуха! Нет, напиться.
— Хорошо, — серьёзно кивает София Марковна и скидывает кремовый пиджак. — Я позвоню Максиму, чтобы забрал детей.
— А вот это правильно. Идём-ка на улицу, тут слишком грязно.
Глава 9. Райт нау в 2019-м
Старая квартира почти не изменилась. Всю мебель в ней заменяли, исходя из очень простого правила: чем проще — тем лучше, так что если она и менялась, то ровно настолько, насколько у “Икеи” менялся ассортимент. Десять лет назад я впервые вошла в эту просторную по меркам среднестатистического россиянина квартиру и думала, что никогда в жизни сюда не вернусь. Я так люто тогда ненавидела Марка, что руки мурашками покрывались от ужаса, что он решил что-то там мне доказывать и как-то со мной связываться. Сейчас я чувствую примерно то же самое.
Смешно, мы вернулись к началу.
София Марковна купила холостяцких продуктов, а я не удержалась и включила… “You're Beautiful” Джеймса Бланта.
— Ю бьютифул… ю бьютифул… итс тру… — подпеваю я песне из своего плейлиста “Верните мой две тысячи восьмой”.
Как мило, когда-то я считала, что буду петь это своим детям как колыбельную, но в итоге мои дети засыпали только под сказочный бубнёж или отчаянную морскую качку. Умники говорили “Как приучишь, так и будет!”, а мои дети говорили иначе. И под “You're Beautiful” не спали. Я пою и брожу по квартире. Сейчас — просто шведская мечта, тогда — “охрене-еть, как красиво тут”.
А всё-таки в этом месте я была очень счастлива, и сейчас хочется всплакнуть. Жаль, что он сюда придёт не таким. Я не верю, что увижу прежнего его. Каким стал мой Марк?
Красивым. Классическим красивым мужиком, который очень хорошо это знает, и кольцо на пальце поражает женщин в самое сердечко. А я так и осталась рядом с ним белой вороной в кружевном платье в пол.
Глядя на нас, как и десять лет назад, люди шепчутся: “И что он в ней нашёл?” Первые лет пять я сходила от этих шепотков с ума. Мне дико нравилось, что мы такие необычные и неформатные. Кажется, в какой-то момент это перестало вставлять Марка. Он как бы замкнулся, стал поговаривать, что есть исключительные случаи, когда не стоит доказывать всем, какая я необычная. Когда я смеялась над очередной нянечкой в детском саду, которая посмотрела косо на неформальную мамочку, Марк вдруг стал говорить, что это нормально и пора понять, что однажды нашим детям скажут что-то неприятное в школе.
Кажется, с этого всё началось. С того, как Соне впервые сказали в подготовительной школе, что её мама не такая, как у всех. И Марк выслушал это и вышел из комнаты, а меня впервые полоснула обида.
Какой мой Марк сейчас? В его взгляде всегда напряжение. Когда-то его было мало, оно было странным и волнующим, он будто всё время решал вопросы за весь мир, но глядя на меня — уходил в нашу параллельную вселенную. С годами “нашей вселенной” стало меньше, а вопросов всего мира — больше. Больше. Больше. Больше.
Сейчас мой Марк почти не ходит с растрёпанными волосами. Они всё такие же чёрные, но уже не падают на лоб сексуальными прядками. У моего нынешнего Марка не такое сухое тело — раскачался, он занимается собой и делает это всё чаще и чаще. Он не хочет домой. Я стала слишком тёмной и мрачной для него. Это уже моя вина. Мой Марк стал молчалив. Ему сейчас тридцать пять лет, он в самом сочном возрасте, на мой взгляд, и если ему дать молоденькую девчонку, она сойдёт от него с ума. Мне двадцать восемь. Я могла бы сейчас стать для кого-то молоденькой девчонкой.
Я могла бы снять косы. У меня красивые длинные волосы. О-о, многие думают, что я прячу три уродливых пера под канекалоном — ха! Нет. Я могла бы носить стильную современную одежду и не быть такой кошечкой, какой являюсь сейчас. Не сверкать ногами из длинных разрезов сарафанов, не носить драные шорты и короткие топы. Могла бы выбросить все свои вязаные кофты на одно плечо, которые так мало прячут и так много открывают. Могла бы, но не хочется, сорян. И клала я болт на воспитательниц и учительниц, потому что мои дети всё-таки гордятся мной и странно смотрят на клуш в растянутых свитерах и линялых джинсах.
Я роюсь на полках, которые освободили квартиросъемщики — там остались какие-то вещи вроде полотенец и постельного, а может, это было куплено или принесено сюда недавно? В ванной на дне ящика нахожу бархатную коробочку для ювелирных украшений и в недоумении замираю. Я помню эту коробочку очень хорошо. Она моя.
Открываю крышечку и хочу заплакать. Снова. Там… серёжка для пупка, кроваво-красный рубин, который, кажется, говорит мне о большем, чем эта квартира.