Сначала он молчит, лишь скептически смотрит на меня.
— Или я могу вышвырнуть тебя обратно на улицу и дать тебе начать всё сначала.
Его рука сжимает меня крепче, и сначала я думаю, что он сердится, но потом понимаю, что он… смеётся. Он смеётся так сильно, что вот-вот упадёт, поэтому я обнимаю его за талию, чтобы поддержать.
— Кухня, — говорит он, улыбаясь, пока мы медленно входим в дом. Я усаживаю его на выбранное им место. Ро суетится вокруг него и своей матери, как будто не может решить, что делать.
— Ро сказала, ты играешь в хоккей? — говорит её мать, продолжая помешивать еду в большом котелке на плите.
— Не сказала, что ты хорош, — фыркает отец, и в его глазах мелькает огонёк. Ро объяснила мне, что иногда он говорит легко, слова льются рекой. В других случаях ему трудно выдавить из себя ответ из одного слова.
— Да, мэм, я играю хоккей за наш университет. Но на самом деле я подписал контракт, чтобы после окончания учёбы играть за «Даллас» в НХЛ.
— О, это потрясающе, — говорит миссис Шарифф, протягивая руку за чем-то позади Ро, которая останавливает её и берёт стопку мисок. — Твои родители, должно быть, так гордятся тобой.
Боль, которая навсегда поселилась у меня в груди, немного утихает. Ро обходит стол, встаёт у меня за спиной и сжимает мои плечи.
— Да. Моя мама умерла несколько лет назад, но она очень гордилась мной.
Сейчас мне становится легче — накатывает волна горя, — но есть что-то прекрасное в том, что я позволяю себе так открыто говорить о ней. О её потере.
Ро переводит разговор в другое русло, за что я ей благодарен. Этой передышки достаточно, чтобы я смог приступить к их обычному ужину, в животе урчит, когда они ставят передо мной тарелку с карри и чашку риса поменьше.
Мы едим, смеёмся и разговариваем за обеденным столом, а затем переходим на задний дворик, где снова едим, смеёмся и разговариваем. Мама Ро рассказывает истории о её юности. Папа держит ей за руку, почесывая её ладонь и пальцы, когда она кладёт голову ему на плечо.
Наблюдать за Ро с её родителями — это открытие для глаз.
Они нянчатся с ней, и она ворчит по этому поводу, но смягчается под их вниманием. И она такая чертовски красивая. Я хочу, чтобы она оставалась здесь, В комфорте, подальше от дерьма в университете, Тайлера и моего грёбаного прошлого. Я хочу, чтобы она могла быть такой. Всегда.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
Ро
— Тебе действительно не обязательно было делать это всё.
— Yavrum, — говорит моя мама. Она сжимает мои бицепсы и заглядывает мне за плечи, чтобы осмотреть тесто, которое я мешу. — Я так и хотела. Думаю, манты хороши на ужин, верно? Как ты думаешь, сколько нам нужно приготовить?
Взгляд моей матери скользит по огромным тарелкам с варениками с начинкой из баранины, которые она только что посыпала мукой. Её руки всё ещё в муке, когда она ставит их на бёдра.
— На самом деле, я думаю, что этого более чем достаточно.
— Мэтт — растущий мальчик…
— Он не великан, — смеюсь я, качая головой и доделывая последние пельмени. Мама бросает на меня взгляд, который кричит: «Он определенно великан». — Ты приготовила много еды, хорошо? Давай опустим их в воду, пока она не закипела.
Я начинаю готовить соус, доставая ингредиенты из холодильника, пока мама тихо напевает. Ностальгия от всего этого — от её голоса, от запаха её еды — успокаивает меня. Мои мышцы расслабляются ещё сильнее — сильнее, чем за многие годы.
Она наблюдает за моей работой, но не так, будто ищет ошибки, — скорее, она любуется мной, запоминая это некогда привычное зрелище.
— Что? — я улыбаюсь ей, убирая прядь волос с лица. Мы больше всего похожи друг на друга — у моего отца более светлая кожа и голубые глаза, но у неё смуглая кожа, карие глаза и копна чёрных кудрей. Мои волосы, может, и немного светлее, каштанового оттенка, как у отца, но я — дочь своей матери.
Ты завладела моим сердцем. Я слышала эти слова от обоих своих чрезмерно любящих родителей. В то время как у моего отца грубоватая внешность, моя мать очень мягкая. Хрупкая, да, но сильная в своей хрупкости и уязвимости. В каком-то смысле я всегда стремилась быть такой.
Я просто немного заблудилась по пути.
— Мам, — я нахожу свой голос дрожащим, и сосредотачиваюсь на том, чтобы помешивать красный соус перед собой. — Я очень, очень рада, что ты познакомилась с Мэттом. Он… он очень помог мне в этом семестре, и… это так здорово, что он здесь, с тобой и папой.
Мой парень сейчас смотрит отборочные матчи чемпионата мира среди юниоров, в которых участвует один игрок из Уотерфелла, и, судя по тому, что я слышала, он большую часть времени объясняет моему отцу, что такое хоккей, и отвечает на все его вопросы.
Мэтт терпеливый, и то, что он так непринуждённо ведёт себя с моим отцом, никогда не раздражаясь из-за его медленной речи или ответов, заставляет моё сердце биться ещё сильнее от осознания этой правды.
Я люблю Мэтта Фреддерика.
— Мы не были знакомы с твоим вторым парнем.
Я переключаю своё внимание, снимаю кастрюлю с огня и помешиваю. Я смотрю в пристальный, полный любви взгляд моей матери. Это говорит о том, что «Я здесь», и «Что бы ты ни сказал, это не изменит моей любви к тебе». Стыдно признавать это, это палка о двух концах — мне стыдно, что это вообще произошло, но ещё больше мне стыдно от того, что я никогда не говорила ей об этом.
— Это трудно выразить словами, — говорю я. Моя мама терпелива, она берёт у меня из рук соус и, отставив его в сторону, ведёт нас дальше на кухню, подальше от открытого прохода в гостиную. — Тайлер был… очень груб со мной.
Я рассказываю. Она слушает, ни разу не перебив меня, просто кивает, даже когда её глаза наполняются слезами.
В конце мы обе плачем.
— Я не хотела тебе говорить, потому что… я просто хотела, что всё было просто. Для тебя. Для папы… и я знаю…
— Розали Дефне Шарифф, — шепчет она, протягивая руки, чтобы схватить меня за плечи и слегка встряхнуть. — Ты — всё для своего отца и для меня. Ты была величайшим благословением в нашей жизни. Я бы не променяла ни секунды, только хотела, чтобы ты сказала мне об этом раньше, — она замолкает и оглядывается по сторонам, прочищая горло, прежде чем добавить. — И, возможно, хотела бы, чтобы ты привела сюда этого парня Тайлера, чтобы я могла сама его ударить.
— Мам, — смеюсь я.
— Ты думаешь, что я шучу.
Мы обнимаемся, и смех переходит в новые слёзы. Она поддерживает меня каждым шёпотом:
— Ты такая сильная, yavrum. Я так горжусь тобой, — это согревает моё сердце, исцеляя ещё больше моих ранимых, печальных частей.
— Я приготовлю симит утром, — говорит она, решительно отстраняясь.
— Мама, — говорю я, но на самом деле не хочу ей отказывать. Это моё любимое блюдо — особенно с джемом, — но она готовит его только по особым случаям. Приготовление хлеба занимает много времени, так что для неё это удовольствие.