Улыбка на моём лице слегка меркнет от непрошеной мысли, но мне удаётся стряхнуть её быстрым движением головы, когда я подхожу к её нише.
— Привет, — говорю я, понизив голос. Эффект не заставляет меня ждать: её кожа вспыхивает розовым золотом. Моя улыбка становится шире: я люблю то, как действую на неё.
— Привет.
Карие глаза Ро, широко раскрытые от удивления, снова опускаются на моё бедро, прежде чем быстро вернуться к моему взгляду.
— Присаживайся, — говорит она, и её голос звучит суровее, чем её выражение лица. Я с радостью следую её указаниям, опираясь на локти, когда она снова начинает говорить. — Итак, я перепроверила твоё расписание и сверила его с…
— Перепроверила? Это незаконно, — шутка в лучшем случае жалкая, и любой другой застонал бы от досады или полностью проигнорировал бы меня. Но, как обычно, Розали не такая, как все.
Ро ухмыляется так, как будто ничего не может с собой поделать. Для меня это всё равно что лить бензин на огонь, и я отчаянно пытаюсь выдавить из неё ещё одну улыбку, или смех, или любую другую положительную реакцию, которую она мне даст, потому что мне не хочется обращать внимания на то, что она пытается мне показать.
— Забавно, — говорит она.
— Я очень забавный, как ты, наверное, помнишь, — я проверяю её, снова пытаясь понять, что она помнит о пятничном вечере. Может быть, несколько дней вернули ей часть этих воспоминаний.
Она слегка хмурит брови:
— Нет. Я… — она откашливается и нерешительно смотрит на меня. — Прости. Я просто… Я правда не знаю, что случилось в прошлую пятницу. Я не помню.
Ро выглядит так, будто ждёт, что я заполню проблемы, и я замираю, улыбаясь, несмотря на лёгкую боль от напоминания о том, что она ничего не помнит.
Как бы помягче сказать: «Ты была так расстроена, что хотела прыгнуть с крыши в бассейн, просто чтобы почувствовать что-то ещё»? Или, может быть, «Ты сказала мне, что твой парень — отстой, а потом перевернула весь мой мир, сказав, что любить меня будет легко? Когда для всех остальных это чертовски тяжело»?
Вместо этого я улыбаюсь и качаю головой:
— Не беспокойся об этом. Пожалуйста, продолжай. Я не буду перебивать, — я демонстративно закрываю рот на замок и бросаю ключ через плечо, прежде чем напряженно выпрямиться и сложить руки на груди. Я изображаю идеально внимательного ученика.
— В любом случае… — она всё ещё улыбается, указывая на разложенные передо мной бумаги. — Похоже, что эти даты, отмеченные розовым, — лучшие для наших встреч. Я также указала время. Как только я пойму, какие предметы даются тебе сложнее всего, то разберу их подробнее, чтобы сосредоточиться на том, с чего нам нужно начать. Понятно?
Я с трудом сглатываю:
— Хорошо, — продолжает она. Если она и замечает, что я едва взглянула на бумаги, то ничего не говорит. Ро протягивает мне ещё одну распечатку, на этот раз более толстую и скреплённую степлером. — Это темы для сегодняшнего предварительного теста. Я сделала под каждой из них небольшой перерыв, чтобы освежить твою память, в основном потому, что не хочу, чтобы ты был перегружен. То, сколько баллов ты наберёшь на предварительном тесте, конечно, не имеет значения, но это поможет мне понять, с чего нам нужно начать.
Глядя на бумагу, я покачиваю ногой под столом. Объём текста ошеломляет, и я сдаюсь ещё до того, как начинаю.
— Да, — киваю я, пробегая глаза по бумагам. — Выглядит отлично. Всё должно быть в порядке.
Возвращая её бумагу, я натягиваю улыбку на губы, прежде чем поднять взгляд. Теперь она уже не так расслаблена, нахмурив брови, и переводит взгляд с меня на них и обратно.
Она знает. Я пролистал слишком быстро; обычно я довольно хорошо умею притворяться, что читаю, и годами прикрывал свою задницу, когда дело доходило до таких моментов. Но я слишком нервничаю рядом с ней. Она прочитала список в моём личном деле: дислексия, дискалькулия, СДВГ, — но никто не знает, насколько сильная у меня дислексия, как трудно мне читать расписание матчей по хоккею, не говоря уже об учебнике по биологии.
Мы оба смотрим друг на друга, мой взгляд блуждает, а её — сосредоточен, и кажется, что проходит целая вечность, прежде чем она поворачивает ко мне листок.
— Ладно, — говорит Ро спокойным голосом. — Это обязательное условие для моей команды — просмотреть их вместе. Так что, если ты не возражаешь, я просто прочту тебе их вслух.
Ни за что на свете она не стала бы требовать этого от своей команды — теперь, когда я знаю, что её коллектив состоит из Тайлера, Роджера и всех остальных, кто безуспешно пытался мне помочь. Я прикусываю язык, чтобы не выдать какую-нибудь язвительную версию в качестве опровержения.
Но она лжёт, потому что хочет мне помочь. Не ставя меня в неловкое положение и не разоблачая меня.
— Хорошо, — киваю я, с трудом сглатывая. — Я слушаю.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Ро
— А с твоими друзьями всё в порядке? Как насчёт занятий по боулингу, на которые ты, по твоим словам, ходил?
Я делаю глубокий вдох, провожу рукой по волосам и медленно поворачиваюсь на своём рабочем стуле.
Это мой еженедельный телефонный разговор с мамой, хотя на этой неделе я звонила ей дважды. Тайлер считает, что я слишком часто ей звоню, что я «слишком привязана к ней» для своего возраста.
— В конце концов, я бросила их ещё до наступления летаю мне нужно было больше времени, чтобы сосредоточиться на научной работе для Тинли.
Я слышу, как мама начинает свой обычный спор о балансе и о том, что я должна получать удовольствие от учёбы, но я быстро перебиваю её, потому что этот разговор неизбежно приведёт к признанию, которое я не хочу делать. Особенно в десять часов вечера перед первым учебным днём.
— Я очень устала, — шепчу я, игнорируя боль в груди, которую вызывает даже мысль о том, чтобы закончить разговор с ней.
Она вздыхает в трубку, и я закрываю глаза.
— Хорошо, yavrum, — мягко говорит она. Она называет меня yavrum, что по-турецки означает «моя малышка» или «моя дорогая», с тех пор, как я была маленькой. Мой папа всегда с любовью ругает её за то, что она нянчится со мной, — а сам он называл меня «желейным мишкой», пока я не пошла в старшую школу. Когда я слышу это ласковое обращение по телефону, находясь так далеко, мне всегда кажется, что она окутывает меня тёплым одеялом. — Позвони мне поскорее ещё раз, пожалуйста. Я люблю слышать твой голос.
— Спокойной ночи, мам — выдавливаю я из себя, прежде чем завершить звонок и броситься на свою кровать-двойку, пряча заплаканные глаза в рукава отцовской толстовки с логотипом «Уотерфелл».
Мне почти приятно, что я могу поплакать. Я провела половину лета с родителями, но времени, которое я провожу с ними, всегда недостаточно. И осознание того, что я не вернусь домой до Рождества, почти невыносимо, поэтому я не думаю об этом.