Я слишком сильно качаю головой. Моё колено подпрыгивает прежде, чем я успеваю его остановить, и я слышу резкое «Эй!» от Лиама, проигравшего в какой-то яркой игре, в которую играл.
— Прости, приятель, — я улыбаюсь, чтобы скрыть сильную боль, которая пронизывает каждую мою мышцу и угрожает поглотить меня с каждой минутой, проведённой в этом проклятом здании.
Я перевожу взгляд в угол, где Риз всё ещё разговаривает с почти безутешным Оливером. Он был на грани истерики, когда мы появились без Сэди, кричал медсёстрам, чтобы они не трогали его, пока Риз не положил руки на плечи двенадцатилетнего мальчика и что-то не прошептал ему на ухо. Оливер тут же обмяк всем телом в объятиях моего капитана, борьба покинула его так внезапно, что остался только страх.
Страх, который, кажется, способен успокоить только Риз.
Это похоже на ещё один удар прямо в мою незащищённую грудь.
Всплывает более туманное воспоминание, всё ещё окутанное горем, о сломленном темноволосом мужчине и перепуганном восемнадцатилетнем, оба одетых в неудобную чёрную одежду. Они слишком боялись обнять друг друга, как сейчас Риз обнимает брата Сэди.
Я судорожно выдыхаю, прижимая Лиама чуть крепче, когда он снова устраивается у меня на груди.
Дверь позади нас щёлкает, и, прежде чем я успеваю обернуться, Лиам спрыгивает с моих коленей, зовя свою сестру. По пути он толкает меня локтем, но вида его воссоединения с ней достаточно, чтобы отвлечь меня.
— Привет, жучок, — улыбается Сэди. Я понимаю, что никогда не слышал её голос таким — успокаивающим и тихим, напоминающим мне Анну Котески. Это напоминает мне мою собственную мать. — Они тебя осмотрели?
— Он в порядке, просто немного поцарапал локоть, да, малыш? — говорю я, взъерошив волосы Лиама.
Сейчас, глядя на неё, я чувствую себя мягче. Может быть, дело в болезненных воспоминаниях, в которые я всё ещё погружаюсь, или в том, что она ведёт себя как мать по отношению в своим младшим братьям. Может быть, дело в том, что я до сих пор сожалею о своих суждениях о ней в прошлом.
— Фредди сказал, что я того же возраста, что и он, когда начал играть в хоккей, — говорит Лиам. Неужели? Наверное, когда я отчаянно пытался не думать о словах «больница», «мама» или «папа». Хоккей — моя любимая игра.
— Он говорит, что однажды я стану лучше него.
Вот этого я точно не говорил. Маленькая заноза.
— Я этого не говорил, — я смеюсь, толкая его коленом, так что он спотыкается и начинает хихикать, что кажется более исцеляющим, чем что-либо другое.
Оливер, наконец, отпускает Риза и смотрит на свою сестру с другого конца больничного конференц-зала. Между ними происходит целый невысказанный разговор, прежде чем Риз ободряюще кладёт руку на спину Оливера и подводит их обоих к ней. Он целует её в висок, прежде чем поприветствовать свою маму — тактичный способ оставить Оливера и Сэди наедине.
Я отвожу взгляд от их встревоженных взглядов.
Риз обнимает меня за плечи и тянет к двери.
— Эй, не мог бы ты проверить Ро? Может, позвонишь ей…
Вопрос действует как удар адреналина, и я киваю и тянусь за телефоном, прежде чем он успевает закончить предложение.
— Всё в порядке?
— Да, — он потирает затылок и выдыхает. — Я просто… мне не нравится, как я с ней разговаривал. Я извинюсь перед ней, как только устрою Сэди и мальчиков, но…
— Что ты сказал?
Он протягивает мне свой разблокированный телефон, вынуждая меня убрать свой, чтобы посмотреть.
РО
Их не было, когда я приехала — я запаниковала и начала звонить тебе. Я поехала на каток, но никто не видел, с кем они сели в машину.
РИЗ
Судя по всему, их забрал отец и попал в аварию. Сейчас еду в больницу. Всё в порядке.
РО
Выезжаю сейчас. Встретимся там.
РИЗ
Всё в порядке, оставайся дома. Это только сильнее расстроит Сэди. Я буду держать тебя в курсе.
На это нет ответа — и я точно знаю почему.
Сохраняя спокойствие и говоря тихо, я выдавливаю из себя:
— Ты должен был знать, как она это воспримет, Риз. Чёрт возьми.
— Я знаю, — вздыхает Риз, устало потирая глаза. Они красные, слезящиеся, как будто он сдерживал слёзы. Как будто он был сильным капитаном, на которого вся семья Браун могла опереться, как на костыль, — но он едва ли достаточно крепок для этого.
Но я по опыту знаю, что Риз Котески — преданный и невероятно сильный в своей любви. И только благодаря этому знанию я понимаю, что он говорит правду — он не хотел причинить боль Ро.
— Я позвоню ей и разберусь с этим, — говорю я, прежде чем сильно толкнуть его в грудь. — Но извинись сейчас. Розали — самый самоотверженный человек из всех, кого я знаю. Она, наверное, плачет сейчас одна в своей квартире из-за этого.
У меня сводит живот.
— Розали? — спрашивает он, приподняв брови.
— Отвали, — вздыхаю я. — Я пойду, но держи меня в курсе. И позаботься о них.
— Я позабочусь, — обещает он. — И, Фредди?
— Да?
— Прости, что я велел тебе держаться подальше от неё. Ты хороший друг, и Ро, кажется, нуждается в этом.
Хороший друг. Я улыбаюсь, но мне больно.
— Да. В любое время.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Фредди
В пятницу вечером в общежитии пусто и тихо, но после нескольких неотвеченных звонков и сообщений Розали я решил заглянуть к ней домой.
— Я знаю, что ты там, принцесса, — снова говорю я, стуча в дверь чуть сильнее. Я бы чувствовал себя плохо, если бы думал, что она уже спит, но я достаточно хорошо знаю Ро, чтобы понимать, что после этого она не сможет уснуть.
Я знаю Ро… Боже, как же приятно осознавать, что это правда, знать её настолько хорошо, что я могу быть здесь, быть её опорой, когда она так часто была моей.
— Пожалуйста, Розали, — умоляю я, прижимаясь губами к дереву и повышая голос.
Наконец, дверь открывается. Я так сильно опираюсь на неё, что слегка спотыкаюсь и хватаюсь за плечи Ро, чтобы не упасть.
Чтобы не упасть? Или просто почувствовать её кожу.
Ро такая красивая, что, когда я вижу её, у меня всегда возникает ощущение, будто меня впечатал в бортик какой-то здоровенный защитник, и у меня перехватывает дыхание.
Её волосы вьются сильнее, чем я когда-либо видел, — как будто её локоны впитали в себя стресс и тревогу этого вечера так же, как и её тело. Она всё ещё одета так же, как и на работе: в джинсы и свободный топ шалфейно-зелёного цвета. Лента, удерживающая её волосы, теперь грустная и поникшая, весь хвостик почти распущен.
Трясущимися руками с перламутровыми ногтями она вытирает выступившие слёзы, её нижняя губа дрожит, когда она качает головой. Её лицо бледное, карие глаза покраснели и слезятся.