Я едва слышу его из-за шума крови в ушах, пока иду по туннелю в раздевалку.
— Твоему маленькому тренеру не помешало бы набраться смелости, раз он послал тебя сюда разбираться со мной.
За три года я слышал его голос только по телефону, и его звучание вживую настолько ошеломляет, что у меня подкашиваются ноги, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.
Мы не похожи друг на друга — это всегда беспокоило меня в детстве. Когда-то я хотел быть его близнецом, до того, как его яд заразил всё вокруг меня, пока разложение не поглотило всё хорошее в моей жизни.
Его кожа загорелая и повреждённая, как будто он три года пил на пляже в Майами — а может, и пил. Его волосы — смесь серого и светлого, они светлее моих, что сразу же сводит на нет серьёзный образ, который он пытается создать с помощью дешёвого, плохо сидящего костюма. Я выше отца, и я знаю, что это беспокоит его даже сейчас, особенно когда я почти возвышаюсь над ним благодаря дополнительным сантиметрам, которые дают мне коньки и щитки.
Его карие глаза медленно изучают меня с другого конца комнаты, такие же яркие, как мои собственные. Видит ли он её, когда смотрит на меня? Причиняет ли это ему боль? Надеюсь, что да.
И всё же я не хочу, чтобы он думал о ней. Он не заслуживает даже воспоминаний о ней.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришёл посмотреть, как катается мой сын. Проверить, как у него дела. Я тот, кто платит за этот дурацкий университет, верно? — он разводит руки в стороны и улыбается — наше единственное сходство. Чертов оскал Фреддерика и морщинки от улыбки: «Убийцы женщин», «Плейбой из Далласа» и его подающий надежды сменщик
Когда-то я хотел быть таким же, как он. Мне становится почти дурно, когда я думаю об этом сейчас, о том, сколько времени я потратил на него, когда мог быть рядом с ней.
Глупый. Глупый. Глупый.
— Забавно, — невозмутимо отвечаю я. — Я получаю стипендию, — ты не смог бы оплатить эту шикарную школу, даже если бы захотел, старина.
Я сажусь и начинаю развязывать шнурки. Я хочу, чтобы он ушёл до того, как хоть один конёк сойдет со льда.
Одна из газет назвала его «самым большим сожалением Далласа» огромными жирными буквами после его второго продления контракта. Я помню, потому что Арчер положил газу рядом с моим завтраком и подмигнул мне, прежде чем проскользнуть в угол кухни, чтобы незаметно отпить кофе, когда вошла моя мама.
Она рассмеялась громче, чем я когда-либо слышал, прежде чем поцеловать меня в макушку, взъерошить мои слишком длинные волосы и прочитать вслух то, что было написано в газете до того, как я успел спросить, что там написано.
Я уверен, что Джон Фреддерик был самым большим разочарованием для многих людей, но не больше, чем для моей матери и меня.
— Я приглашаю тренеров из других команд понаблюдать за твоими тренировками. Я хочу, чтобы ты придумал что-нибудь из своих любимых фишек, ускорил это, показал себя.
— Тренер проводит закрытые тренировки.
Он полностью игнорирует меня:
— И я поговорил с твоим куратором и преподавателями о том, что ты отказался от математики.
— Что? — и тут я замираю, не веря своим ушам.
— Эта симпатичная миссис Тинли считает, что это плохая идея. Что ты слишком легко сдаёшься. Твой куратор, кажется, обвинял какую-то девушку…
— Тебе не положено знать о моих делах на учёбе. Таковы правила.
Он улыбается:
— Нет, ты подписал форму при регистрации. Я полагаю, ты думал, что Элси будет рядом, что это было ради неё, но… — он пожимает плечами, как будто обсуждает погоду, а не наносит удар за ударом.
— Почему ты не оставишь меня в покое? — у меня перехватывает дыхание, как будто я прошёл девять раундов на ринге, а не разговаривал со своим отцом.
— Честно, сынок…
— Не называй меня так, чёрт возьми.
Мой голос звучит угрожающе, немного слишком громко, разносясь эхом по пустой раздевалке. Я фыркаю, снимаю коньки и стягиваю щитки, провожу рукой по влажным от пота волосам, пытаясь успокоиться.
Его голос становится таким же громким, как и мой. Точно так же, как он должен быть лучшим во всём, он должен быть самым громким в комнате.
— Я твой чёртов отец, нравится тебе это или нет, Мэттью. Какую бы отраву эта сука ни пичкала тебя все эти годы, это чушь собачья.
Сдерживая крик, я едва могу говорить.
— Поразительно, Джон, но она никогда не сказала о тебе ни одного плохого слова. Это был твои игры, — я натягиваю серую футболку, не утруждая себя принятием душа. Я хочу убраться отсюда как можно быстрее. — Даже Арчер прикусывал язык, когда я заговаривал о тебе, он был большим мужчиной, чем ты когда-либо.
Джон фыркает:
— Верно. Невинная маленькая Элси, всегда изображающая жертву, чтобы какой-нибудь подонок постарше спас её? Ты тоже называешь Арчера своим папочкой? Или это было выражение, характерное для Элси…
Я и глазом не успел моргнуть, как прижал его к стене, схватив за горло.
Я хочу остановиться, я не хочу быть таким, как он, но ужасающую ярость, бушующую во мне, не остановить. Я ничего не слышу, пока кто-то не хватает меня, оттаскивая в сторону, и я не сгибаюсь всем телом.
Кто-то кричит? Это я?
— Фредди?
Голос Холдена. Холден. Слава богу, что это не…
Кейн стоит позади него, скрестив руки на груди, словно странный телохранитель, который удерживает здесь моего отца, а остальную команду снаружи.
— Убирайся отсюда к чёртовой матери, пока я тебя не убил.
Мой отец поднимается на ноги, нервно поглядывая на защитника со шрамами, который всё ещё в экипировке и коньках, он стоит в угрожающей позе — огромная тёмная фигура, неподвижная, как охотник, заприметивший добычу.
— Я умолял её избавиться от тебя, — огрызается Джон, поправляя свой уродливый клетчатый пиджак и направляясь к выходу. — И посмотри на это — с каждым вздохом ты становишься всё большим разочарованием.
Я бы хотел, чтобы его слова уже забылись, но они не забываются.
Они никогда не забываются — неважно, сколько я улыбаюсь или смеюсь над собой; моё сердце открыто, как вторая кожа, без брони. Каждое слово попадает в цель, как стрела, пока я не начинаю истекать кровью на полу раздевалки.
Я не трачу ни секунды после его ухода, чтобы переодеться и выбежать, игнорируя двух своих товарищей по команде и молясь, что они никогда больше не поднимали эту тему.
••••
Я слишком сильно хлопаю дверью своей спальни, то желая извиниться, то пиная её.
Чёрт, я не могу так думать. Я едва могу дышать.
Перед глазами мелькают воспоминания о том, как я в этой же грёбаной лодке в шесть, двенадцать, пятнадцать лет — снова и снова, а мама сидит рядом и уговаривает меня вернуться в нормальное состояние. Но её здесь нет. Я должен справиться с этим без неё. Без кого-либо, потому что у меня никого нет.
У тебя есть Ро.