— На самом деле, шестнадцать, — выпаливает он, потряхивая телефоном в руке. — Прости, что не отвечал. Я был… у меня была плохая ночь.
— У всех нас бывают плохие ночи, — отвечаю я. — Но ты помог мне справиться с моей. Мне было больно, что я не могу помочь тебе с твоей. Ты задел мои чувства, но ты действительно напугал меня.
— Я многое хочу сказать, — говорит он. — Но не знаю, с чего начать.
Признание искреннее, как и его тревога. Поэтому я встаю и с мягкой улыбкой беру его за руки.
— Как ты готовишь?
Он бледнеет:
— Где твой огнетушитель?
••••
— О вчерашнем. Ты хочешь об этом поговорить?
Оказывается, Мэтт Фреддерик не так плох, как он думал, в готовке. Конечно, он в основном варил макароны и использовал соус песто, который я приготовила и оставила в холодильнике, а я уже приготовила и нарезала курицу.
Большую часть приготовления мы проделали в тишине, позволяя движениям и инструкциям помочь ему сосредоточиться и успокоиться, пока Фиби Бриджес напевает «Smoke Signals» через Bluetooth-динамик, стоящий на столешнице в опасной близости от раковины.
Он молчит, приподнимая плечи, и помешивает что-то на плите. Я жду, что он засмеётся и быстро, как Фредди, извинится. Но вместо этого он делает глубокий вдох.
— Мой, э-э, — он потирает затылок, отказываясь повернуться и посмотреть на меня. — Мой отец пришёл на тренировку.
Его отец. Эту тему мы никогда по-настоящему не затрагивали. Сначала я предположила, что Арчер был его отцом — из-за того, как почтительно он о нём отзывался, — но я не понимала, почему Мэтт называет его по имени.
— Вы с отцом не ладите? — я задаю этот вопрос, пытаясь сосредоточиться на последнем кусочке курицы, нарезая немного медленнее, пока жду его ответа.
Он фыркает от смеха, и у меня болит в груди, и эта боль усиливается, когда он смотрит на меня через плечо.
В его глазах почти постоянно читается глубокая обида, вызванная постоянным отвержением.
— Мой отец предпочёл бы, чтобы меня не было, — откровенно говорит он. Как будто он смирился с этим, но всё ещё чувствует это как свежую рану. — Но я есть.
Я сглатываю комок в горле, требуя от себя быть сильной ради него. Чтобы он мог поделиться этой частичкой себя без необходимости утешать меня.
— Он… он играл в хоккей? — кажется, он как-то упоминал об этом, или, может быть, я видела это в статье.
— Да. Думаю, он хотел бы, чтобы я никогда не брал в руки клюшку.
— Теперь он ненавидит этот вид спорта?
Он качает головой, слегка опустив её, скрещивает руки на груди и прислоняется к скрипучей столешнице моей маленькой кухни в общежитии.
— Думаю, он не хочет, чтобы я когда-нибудь стал лучше, чем он.
Я отодвигаю разделочную доску в сторону и встречаюсь с ним взглядом.
— Он подталкивает меня к тому, чтобы я становился лучше, усерднее работал, постоянно напоминает мне о каждой ошибке, которую я совершаю. Но он не хочет, чтобы я преуспел, — только не в том случае, если это будет означать, что кто-то увидит во мне лучшего Фреддерика.
— Он всегда был таким?
— Не таким плохим, но… — он пожимает плечами и кивает. — Да.
Мэтт поворачивается к шкафу и достаёт для нас тарелки, говоря, чтобы я села за стол, но я решаю, как обычно, устроиться поудобнее на подушках на полу в гостиной.
Только когда мы сидим в свете золотистой лампы на подушках цвета драгоценных камней с тёплыми тарелками моего любимого блюда, он открывается ещё больше.
— Моя мама готовила это, — говорит он с набитым ртом. Он слегка ухмыляется и проглатывает.
— Да?
— Да, — кивает он.
— Сколько тебе было лет, когда заболела твоя мама?
Я никогда так прямо не говорила об этой теме, стараясь подходить к ней осторожно. Мы оба обходили стороной боль другого, мы оба отчаянно старались сделать так, чтобы другой почувствовал себя счастливым, даже если это означало игнорировать плохое.
Но это важно. Я хочу, чтобы он видел во мне опору для мягкого приземления.
Его чашка звякает, когда он ставит её на кофейный столик и дрожащей рукой проводит по волосам.
— Эм, кажется, шестнадцать? Изначально. Но в тот раз ей быстро стало лучше — она прошла химиотерапию, и на какое-то время это помогло. А потом всё началось заново, но уже в сердце. Ангиосаркома, очень редкая и очень агрессивная. Ей дали шесть месяцев после постановки диагноза.
— Но это было всего четыре месяца.
— Мэтт, — говорю я, но замолкаю, потому что — что я могу сказать? Я не могу сказать ничего, что могло бы сделать лучше, причинить меньше боли. Сколько раз после инсульта моего отца кто-нибудь говорил: «Мне так жаль» или, не дай бог, «Всё происходит не просто так».
Четыре месяца.
Десятилетний срок было бы трудно проглотить — неуверенное заявление о моём отце, что «он, вероятно, останется таким до конца жизни», было живой формой горя для нас с мамой. Но, по крайней мере, он здесь, всё ещё дышит; он всё ещё может улыбаться мне, сидя в своём любимом кожаном кресле.
— Расскажи мне о ней.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ
Фредди
Расскажи мне о ней.
Когда меня в последний раз кто-нибудь об этом спрашивал?
На моём лице появляется улыбка — даже мысль о том, какой сильной была моя мама, вызывает у меня прилив радости. Я не знаю, с чего начать, поэтому выпаливаю:
— Она была очень умной.
Ро вознаграждает меня за это признание широкой улыбкой:
— Да?
— Да, — киваю я. — Она рано получила степень магистра — в области спортивной медицины — и получила предложения, кажется, отовсюду. Но у неё был друг из старшей школы, который уже играл в хоккей, так что она приняла предложение от «Далласа», потому что не хотела быть одна, я думаю. Её родители были довольно холодными и не очень приятными — я встречался с ними всего один раз, когда был совсем маленьким. Я почти не помню тот визит, но Арчер говорит, что они никогда не были с ней добры.
— Арчер был её другом?
— Да, — я снова улыбаюсь, вспоминая их фотографию на стене в нашей гостиной, полароид, вставленный в рамку с её дипломом. Размытая фотография моей мамы и Арчера на выпускном в старшей школе, Арчер поднял её в воздух — на её лице радостное удивление, она придерживает рукой свою шапочку. Она смотрит на него. А Арчер ухмыляется в камеру, его шапка наполовину слетела с головы из-за суматохи.
— Она была совсем новичком в команде, когда познакомилась с моим отцом… — я осёкся, потому что упоминание об отце начало вытеснять приятные воспоминания о маме.
— Тогда не нужно о нём говорить, — сказала Ро отстранённым голосом.
Но… но я хочу о нём поговорить.
— Он был… Он нарцисс. Он думал, что он лучший в команде, и я думаю, что сначала моя мама находила его очаровательным. Он дико преследовал её — очень публично. Приходил к ней на каждую тренировку или занятие по растяжке, вооруженный цветами и экстравагантными подарками.