— Арчер больше не играл; в первый год, когда моя мама работала там, он получил серьёзную травму и начал тренировать. Она помогла ему справиться с травмой, но потом появился Джон Фреддерик и заманил мою маму в ловушку.
Прокашлявшись, я добавляю:
— Моя мама была лучшим человеком, которого я когда-либо знал. Она была…
Я подношу руку к глазам, чувствуя зуд, и отнимаю её, мокрую от слёз.
Чёрт. Я что, плачу?
— Прости, — я смеюсь и качаю головой, вытирая глаза. — Не могу поверить, что плачу. Прошло, наверное, четыре года.
— Эй, — говорит Ро, прежде чем переползти на мою сторону на полу и заключить меня в объятия, на которые я быстро отвечаю тем же.
— Жаль, что ты с ней не познакомилась. Я говорил тебе, что ты мне её напоминаешь — добрая и нежная. Мила со всеми. Услужливая и искренняя. Но мой отец, он… он всё испортил. Всегда всё портил.
— Они когда-нибудь были женаты?
Я отрицательно качаю головой:
— Нет. Она дала мне его фамилию, потому что они собирались пожениться — кажется? Это немного расплывчато.
Наши макароны уже остыли, наполовину съедены и полностью забыты. И я чувствую себя использованным полотенцем, которое отжали и высушили.
Она автоматически включает наше любимое интернет-шоу, я кладу голову ей на плечо, а она кладёт свою на моё. Её локоны щекочут мне шею и щёку, запах её шампуня и духов опьяняет и освежает.
Я медленно поворачиваю голову, пока не прижимаюсь губами к её шее. Раз, другой, а затем я прижимаюсь носом, чтобы вдохнуть запах её кожи.
Отстранившись от неё, я смотрю на неё — раскрасневшиеся щёки, зрачки расширены, дыхание поверхностное.
Я думаю, что вид её подо мной, когда я буду внутри неё, изменит меня навсегда. Она такая идеальная, умная, нежная и добрая. Та же отчаянная потребность угождать, словно живое существо, живёт внутри меня, умоляя толкнуть её на спину, опустить голову между её бёдер, пока она не почувствует себя хорошо и счастливо — расслабленно, удовлетворённо.
Я хочу этого.
Но сейчас в сексе есть что-то тревожащее, особенно с Ро. Желание угодить ей так, как я умею лучше всего, борется с моей потребностью в её дружбе. В её уважении — а для меня эти вещи никогда не шли рука об руку.
Поэтому я ухмыляюсь и вскакиваю с пола.
— Мне пора.
— Ты хочешь остаться на ночь?
Я достаточно часто спал рядом с ней, чтобы знать, что мой ответ — громкое «да», но я не должен этого делать. Это не имеет значения, — я киваю, прежде чем успеваю убедить себя уйти.
Она подходит ко мне, слегка спотыкаясь от волнения. Это одновременно волнующе и унизительно.
— Мне просто нужно принять душ.
Почему у меня такое чувство, что она попросила меня раздеться?
У меня пересыхает в горле:
— Хорошо.
— Но ты можешь зайти, — в комнату? В душ? К ней?
— Конечно, — я тупо киваю, следуя за ней в тускло освещённую комнату. Это мгновенный прилив дофамина; вся комната — это она. То же травянисто-зелёное лоскутное постельное бельё и цветочные простыни. Те же гирлянды и швейная машинка посередине её стола. Её идеальный настенный календарь, тщательно заполненный… Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на него, и поднимаю руку, чтобы прикоснуться. Ро была на каждой домашней игре, в которой мы участвовали, и теперь я знаю почему.
Я провожу пальцем по чёрным буквам — все мои игры записаны на соответствующих датах.
— О, — говорит она, краснея, когда понимает, на что я смотрю. — Да, я просто… я не хочу ничего пропустить, понимаешь? Поэтому я отметила все.
Я не могу сглотнуть, горло сжимается.
— Я сейчас вернусь, — говорит она, прежде чем быстро развернуться и исчезнуть в ванной.
Мои мысли мечутся, борясь друг с другом. Как в мысленной игре, когда отрываешь лепестки от цветка: я ей нравлюсь, я ей не нравлюсь…
Ро отмечала мои игры в календаре. Она сшила мне галстук, расшитый звёздами и моим номером. Она спрашивала меня о маме. Она попросила меня остаться на ночь.
«Не делай этого с собой», — думаю я, сжимая кулаки. — «Ты и раньше ошибался».
Голос Кармен эхом отдаётся у меня в ушах, прежде чем я успеваю его остановить:
«Это было весело, Фредди. Не будь смешным, ты… это не то, что мне нужно».
Ро другая. Я должен в это верить. Ро не стала бы играть с моими чувствами, как многие до неё. Она настоящая.
Врываться в ванную не очень правильно, но я не могу себя остановить. Пар клубится вокруг меня, когда я закрываю глаза и выпаливаю:
— Я тебе нравлюсь?
— Мэтти? Что ты делаешь?
— Я тебе нравлюсь? Ты испытываешь ко мне чувства?
Раздаётся скрежет металла о металл, и я инстинктивно открываю глаза. Ро высовывает голову из-за разноцветной занавески для душа, её локоны собраны в высокий пучок, несколько прядей намокли и прилипли к длинной шее.
Карие глаза изучают меня, пока я не осознаю, что только что сделал. О чём, чёрт возьми, я думал? Я не…
— Мэтт, — выдыхает она, и её взгляд смягчается. — Конечно, ты мне нравишься. В тебе нет ничего, что бы мне не понравилось.
Хочешь поспорить? Тот самый голос, который слишком похож на мой, смешанный с голосом моего отца.
Она прикусывает свою нижнюю губу, когда мы встречаемся взглядами в душной, влажной комнате.
— Ты поцелуешь меня?
— Что? — я чуть не спотыкаюсь, расставляя ноги шире, чтобы не выставить себя ещё большим дураком, чем я уже есть.
На её лице появляется неуверенность, она крепче сжимает занавеску, словно можно закрыть её и сказать мне убираться к чёрту:
— Ты сказал, что мне нужно только попросить тебя…
Я не даю ей договорить, наклоняясь к ней и упираясь рукой в стену рядом с душем, а другой рукой обнимая её за шею, пока целую. На вкус она как леденец, летняя, тёплая, губы влажные после душа, и я пью из её рта.
Мой язык проникает между её губ, и от звука, который она издаёт, у меня по спине пробегают мурашки. Она так же возбужденно отвечает. Ро целуется, как нетерпеливый подросток, как будто только что открыла для себя французский поцелуй. Это пробуждает во мне что-то такое, что заставляет каждое прикосновение ощущаться как мой первый раз.
Особенно.
Я отстраняюсь, улыбаясь и тяжело дыша. Она делает то же самое, пока мы оба не начинаем глупо пялиться друг на друга.
— Заходи, Мэтти, — говорит она, прежде чем снова нырнуть в душ. У меня перехватывает дыхание. Она не…
— Тебе не обязательно, — кричит она сквозь шум воды. — Но я хочу тебя.
Я хочу тебя.
Такое ощущение, что я раздеваюсь в первый раз, бросаю толстовку и футболку в кучу в углу, а потом слишком поспешно стягиваю штаны, хватаясь за стену, чтобы не упасть.
На мгновение я задумываюсь, стоит ли снимать нижнее белье, что нелепо. Никто не принимает душ в нижнем белье. Так делают, когда не хотят давить на девушку. Но она уже голая.