Сжав переносицу, Реймонд закрыл слегка увлажнившиеся глаза. В том, что с ней случилось, была и его вина. Возможно, это он поселил в любящем сердце равнодушие. Вернувшись из Австрии он не уделял ей должного внимания, не подумал даже о том, чего ей стоило выжить в то время, когда рядом не осталось никого. Превратившись в Лоренса Максвелла, он не оставил в своей жизни места никому, кроме Мариссы Харпер. Все его существование сложилось сначала вокруг ее поисков, потом — желания помочь и все исправить. Теперь же, когда жизнь Мариссы понемногу вернулась в прежнее русло, он не мог думать ни о чем, кроме мести. Мысль о том, что Тайлер Кларк спокойно ест, спит и пьет дорогое вино не давала Реймонду покоя ни днем, ни ночью.
— Ты не виноват, — подалась к нему Элейн, беря мужчину за запястья. — Дело во мне, — она все-таки все еще чувствовала его, хоть и говорила обратное.
— Что стало с нами? — вздохнул Лоренс. — Во что превратилась наша жизнь, Элейн? Кто мы теперь?
— С нами? — переспросила она. — Нет больше никаких нас. Есть я и Лоренс Максвелл, еще есть Реймонд Кларк, но на его могилу я буду носить цветы до конца жизни.
— Как же я допустил это? — покачал головой Рей, закусывая нижнюю губу.
— Все правильно, — сжала его холодные пальцы женщина. — Все так, как и должно быть. Я избавилась от болезненной любви, ты обрел личное счастье.
— Ты говоришь страшные вещи, — прошептал он.
— Тебе больше ничто не мешает воссоединиться с той, кого хочет твое сердце, а не тело. Что же здесь страшного?
— То, что ты остаешься на обочине этого праздника жизни, — проворчал Рей, отнимая у нее свои руки, чтобы встать из-за стола.
— Возможно, пришло время для того, чтобы заняться чем-то еще, — пожала плечами Элейн. — Поеду на горно-лыжный курорт, прыгну с парашютом…
— Ты же дико боишься высоты, — усмехнулся Реймонд.
— Еще я дико боялась проснуться однажды и узнать, что тебя больше нет.
— Элейн… — закрыл глаза Кларк. — Ты бьешь по больному месту. Ты же знаешь, что я не мог иначе.
— Ты мог рассказать мне обо всем, — проговорила она с укором.
— И сделать тебя мишенью для Тайлера?
— Иногда мне начинает казаться, что ты переоцениваешь его возможности.
— Возможности, может, и переоцениваю, но извращенный ум и стремление делать гадости — никогда, — уверенно возразил ей собеседник. — Ты не знаешь, на что способен этот больной ублюдок. Надеюсь, никогда не испытаешь это на себе.
— О чем ты? — в голосе Элейн послышалось беспокойство. — Что-то случилось?
— Случилось то, что он искалечил всех женщин, каких я знал, — ответил Реймонд.
— То, что он сделал с Мариссой и ее матерью ужасно, — поежилась женщина.
— Если б это был предел…
— Рей? — Элейн тоже поднялась на ноги и подошла к нему. — Чего я не знаю? Неужели…
Он промолчал, но взгляд рассказал гораздо больше, чем можно было выразить словами. Темные глаза Реймонда подернулись пеленой печали.
— Поверить не могу, что столько лет прожил под одной крышей с этим человеком, — вздохнул он. — Впрочем, правильно ли считать человеком это чудовище… Хуже дикого зверя.
— Мне жаль, — приподнявшись на цыпочки, Элейн обняла его.
Год назад этот порыв нежности и участия успокоил бы Реймонда, принес бы ему умиротворение и тепло. Сегодня руки когда-то близкой и почти любимой женщины не дали ничего, кроме простого физического контакта. Ему нужны были другие объятия — не эти, не здесь, не с ней…
— Я переживу, — произнес он, отстраняясь.
— А она? — вероятно, Элейн имела в виду Джин, чьего имени никто не произносил вслух, но оба знали, кого имеют в виду.
— А с ней хороший человек, — губы Реймонда тронула улыбка. — Он поможет ей выкарабкаться.
— А Марисса?
— А что Марисса? — пожал плечами Кларк. — Она дала мне понять, что ей не нужен тот, кто так был необходим тебе, но Лоренс Максвелл вызывает у нее самые нежные чувства.
— Это плохо? — поинтересовалась Элейн, беря Реймонда под руку, чтобы выйти в гостиную.
Здесь оба сели на угловой низкий диван, застеленный тонким зеленовато-голубым пледом. Тяжело вздохнув, он провел ладонью по мягкой поверхности и поднял взгляд на бывшую любовницу. Теперь она была просто новым другом для Лоренса Максвелла. Реймонд не мог винить Элейн в том, что она не видела в нем его прежнего — он сам давно потерял себя.