***
Моя скоба, сдоба, моя зазноба,
мальчик, продирающий до озноба,
я не докричусь до тебя до сноба,
я же голос себе сорву.
Низкий пояс джинсов, рубашки вырез,
он мальчишка, он до конца не вырос,
он внезапный, мощный, смертельный вирус,
лихорадящая пыльца;
он целует влажно, смеется южно,
я шучу так плоско и так натужно,
мне совсем, совсем ничего не нужно,
кроме этого наглеца.
(Вера Полозкова. Камлать)
***
Фатума план утрачен.
Люди богов сильней…
Только ты предназначен,
Небом завещан мне.
Огненною десницей
(Чую ведь — на беду!)
Ты на роду написан,
Высечен на роду,
Ласковоокой смертью,
Болью к родной стране —
Милый, ты предначертан,
Ты предзагадан мне.
(Вера Полозкова. Думала — сами ищем…)
Линда — Мало огня
Гречка — Люби меня люби
Ну и куда теперь без них: Jozef Van Wissem and Jim Jarmusch — Etimasia
***
Прошедшая ночь стала самой яркой в жизни Тани Гроттер. Она была долгой, выматывающей, наполненной противоречивыми эмоциями.
Счастливой настолько, что становилось страшно.
Невыносимой от того количества наслаждения, что заставил испытать девушку Глеб.
В сексе бывший некромаг оказался таким же, каким был в жизни: страстным, жёстким, ненасытным. Он прямо говорил всё, что хотел сделать с Таней, и делал это. Он был и груб, и невыносимо нежен; он заставлял её кричать от обжигающего удовольствия и жалобно стонать от изысканной, желанной боли: никто не обращался с её телом так умеючи, будто наперед зная, чего оно жаждет.
Бейбарсов пробудил в ней что-то, надорвал какую-то нить, сдерживающую Таню в рамках приличия, в рамках нормы, и она вскрикивала, и царапала, и кусала, и от невыносимой, почти садистской сладости кружилась голова. Ту искру яркой, непокорной страстности, которую не смог раздуть Ванька, бывший некромаг за пару прикосновений, за пару взглядов превратил в пылающий пожар.
И Тане нравилось смотреть на Глеба, видеть, как этот мрачный, зловещий мужчина вновь превращался в мальчишку, каким она увидела его впервые, стоило ей лишь коснуться губами твёрдой линии его небритого подбородка или провести языком по одному из многочисленных шрамов, покрывавших его тело.
Он был твёрдым под её неуверенной ладонью, он дрожал и рвано выдыхал через приоткрытый рот, и Таню охватывало странное чувство — давно позабытое, но прежде знакомое, волнительное и колющее остротой ощущение собственной власти над Глебом Бейбарсовым.
Ах, как сладко это было, как невыразимо сладко! Его неуклюжая грубость, вызванная подавляющей нуждой, когда он вдруг подминал её под себя и брал одним резким движением. Её выдох сквозь стиснутые зубы, когда она упиралась руками в его влажную грудь, пытаясь безболезненно принять, а потом прерывистые вдохи, когда она, привыкнув к его размерам, сама начинала подаваться навстречу жёстким толчкам.
Лицо Глеба освещал какой-то странный внутренний трепет: будто он боялся поверить в то, что всё это правда, что она сейчас не рассыпется в его руках на осколки. И, будто желая убедиться в реальности происходящего, он ещё сильнее прижимал её к себе, так, что Таня едва могла дышать, сотрясаясь под безжалостными ударами его бёдер.
— Смотри на меня, — требовал он, и девушка захлёбывалась от возмущения и блаженства.
Она хотела возразить, отказаться, но не могла, делая всё, что он приказывал. Она держалась из последних сил, продлевая их обоюдное удовольствие. Целовала до тех пор, пока не начинали саднить губы. Кричала, когда он просил не сдерживаться, и рвано, беспорядочно задыхалась ему в губы, когда он закрывал их поцелуем.
Таню до глубины души потрясло то, с каким восторгом и волнением Глеб любил её тело, то, как менялось выражение его красивого лица в моменты, когда он терял себя. Ей никогда не забыть его судорожного шёпота, когда он рассказывал девушке о том, сколько лет мечтал об этом; как он дышал неровно и часто; как в его глазах цвета пасмурного зимнего неба отражался её силуэт. Он пьянил своей пылкостью, силой, тёмной тягой к тому, чтобы доводить её до самого края, где удовольствие и боль переплетались так тесно, что Таня всерьёз опасалась сойти с ума.
Но если бы кто-то попытался помешать им, она первая выпустила бы из перстня красную искру.
И когда свежее дыхание утра коснулось их лиц, они лежали рядом, переплетя руки и ноги, бессильные, но всё ещё жаждущие друг друга. Взгляд Тани зацепился за правое бедро мужчины: в сизых предрассветных сумерках на нём отчетливо был виден короткий неровный шрам. У девушки перехватило дыхание — она знала, что за рана была здесь прежде.
Заметив направление её взгляда, Глеб усмехнулся:
— Когда я только встал на ноги после травмы, тут же упал, как подкошенный. Ленка успела меня подхватить, иначе я разбил бы свою дурную голову об пол.
— Долго ты восстанавливался? — прошептала Таня.
— Около месяца, — пожал он плечами. — Потом ещё какое-то время хромал, вот когда моя старая трость пригодилась бы по назначению.
Он улыбнулся, стараясь перевести всё в шутку, но девушка по-прежнему серьёзно смотрела ему в глаза. Чувство вины, терзавшее её всё то время, что она не знала о судьбе Глеба, и раскрывшееся во всей красе теперь, мучило Таню.
— Я думала о тебе, — тихо призналась она, сжимая его пальцы. — Вспоминала против воли, злилась на себя, запрещала даже мысленно произносить твоё имя, но ты всё равно приходил, проникал в мои сны, беспокоил меня, и я ничего не могла поделать.
Бейбарсов склонился, приник губами к её ладони, а она прижалась к его взлохмаченной макушке, втягивая носом запах, который давно уже преследовал её: тонкий, едва ощутимый аромат одеколона и терпкий, вяжущий — самого Глеба. Запах, ставший самым желанным, самым родным.
Таня не заметила, как забылась тревожным, коротким сном-воспоминанием.
Она вновь оказалась в продуваемой всеми ветрами будке у железной дороги. Оглянувшись, девушка резко дёрнула занавеску, уже зная, что увидит за ней. Там, на узкой койке, лицом к потолку, лежал Глеб. Его лицо было худым настолько, что выделялись кости черепа. Таня с отчаянным криком бросилась к нему и успела заметить, как в последний раз в тёмных зрачках некромага вспыхнул счастливый огонёк. Вспыхнул — и тут же погас, забирая с собой его жизнь.
Рывком проснувшись, ещё находясь на грани между кошмаром и реальностью, Таня разрыдалась. Глеб, испуганно поднявшись, схватил её за плечи, что-то спрашивал, встряхивал. А она смотрела в его глаза, теперь уже серые, стальные, полные жизни и немного — тревоги за неё, и ей было страшно, невыносимо страшно, когда она думала о том, что жуткая рана на его ноге могла никогда не зажить. Она ширилась бы, поглощая всё больше живых клеток, росла и росла, пока всё его тело не превратилось бы в одну гноящуюся рану, и тогда он перестал бы существовать. Он стал бы всем тем, что олицетворял его прежний тёмный дар: холод, тлен, разложение, прах.
Нечеловеческий ужас спазмом охватил её всю, когда Таня представила, что Глеб мог исчезнуть навсегда. Умереть. Ничего не осталось бы от того наглого юноши с печально-кривой ухмылкой, который целовал её под дождём во дворе Магфорда. И эта мысль определила всё.
Таня не могла представить себе мир, в котором не было бы Глеба. Она не хотела знать этот мир, не хотела иметь с ним ничего общего.
Сила, — странная, таинственная и невыносимая, заставлявшая предпочитать его счастье, его жизнь, его благополучие всему остальному — наконец, расправила крылья в душе Тани, заняв собой всё место.
Сила, имя которой девушка, в конце концов, смогла назвать, прошептать едва слышно сквозь рыдания, а потом выкрикнуть в лицо тому, кто был её хозяином.
Она любила, и Глеб, наконец, услышал это.
***
Если ещё несколько часов назад Таня колебалась, думая о том, стоит ли всё же долететь до Ваньки и объясниться с ним, то после произошедшего поняла чётко и ясно: нет. Она не готова прямо сейчас к серьёзному разговору, слишком много накопилась у неё на душе, слишком она переполнена всем произошедшим за последние сутки. Ей нужно время, чтобы успокоиться, чтобы разложить по полочкам свои мысли и чувства, чтобы представить перед Ванькой спокойной и собранной. Готовой причинить ему боль, поняла Таня, и от этого ей стало горько: она по-прежнему любила этого маечника. Иначе, чем Глеба, но мысль о том, что она сделает Ваньку несчастным, по-прежнему мучила девушку.