Она развернулась и браво зашагала по тропинке, я прислушалась к ощущениям — боль вроде стала тише, нужно попробовать дойти, а там если не Фекла, то доктор. Какой был он ни был запойный, но он ведь мне уже помог?
Разум разумом, здравый смысл здравым смыслом, но я хочу родить малыша. Я могу не пережить роды, оставить Аннушку сиротой, я нищенка без крыши над головой, мне нечего есть, дети мои с клеймом незаконнорожденных, и это точно еще не все дерьмо, в котором я сижу по самую шею по милости Любови номер один. Чем она думала, сбегая из дома непонятно с кем неясно куда? Сердцем, сказали бы романтичные дамы, и вот итог. Нет головы — пиши пропало.
Подъем на холмик дался тяжело, тропинка тянулась бесконечно. Боль в животе появлялась и затихала, я ставила себе десятки диагнозов, толком не зная, насколько они на моем сроке вероятны. Отслойка плаценты, несовпадение резус-факторов, тонус матки, вирусы? Диагност из меня никакой, из доктора тоже, что паршиво, но справился раз — справится и другой.
— Придем к Фекле, беги живо за доктором, — приказала я Агапке хриплым не то криком, не то стоном. — Он уже мне помог, когда я лежала в доме. И не перечь, иначе я сама тебя высеку.
— Да хоть всю вдоль да поперек излупи, барышня, — покорно согласилась Агапка, — что мне, старухе, будет-то… Только не дохтур тебе помог. А то не знаешь?
— Нет, — выдохнула я, наконец поднявшись на пригорочек, и Агапка резко развернулась, вытаращилась на меня.
Губы ее вытянулись в тонкую линию и почти исчезли, глаза превратились в две зловещие щелочки. Я, ошалев от такого преображения, глянула на Аннушку — она была совсем утомленной, но терпела, бедный мой маленький стоик, — и снова перевела взгляд на Агапку. Реакция ее меня здорово встревожила, но она наконец отмерла, покачала головой, махнула рукой.
— А раз не знаешь, то и нечего тебе знать, — проговорила она с непонятной мне неприязнью. — Меньше знаешь, лучше будешь спать…
Она повернулась и быстро пошла вперед, забавно косолапя, я посмотрела ей вслед и выкинула из головы бабьи бредни. Ожидать чего угодно можно не только от темных крестьян, но и от относительно образованного класса, и хорошо, что еще никто не плюнул мне в лицо, чтобы скорее зажила губа.
— Ты устала, солнышко? — с трудом, потому что давала о себе знать боль в животе, я присела на корточки перед Анной. Я разрывалась между ребенком уже рожденным и еще не рожденным и как-то подспудно понимала, что так теперь будет всегда. — Милая, мама взяла бы тебя на ручки, но… у тебя скоро появится братик или сестричка, поэтому я не могу тебя взять.
На какой тонкий лед я ступила — ревность детей к еще не появившимся на свет братьям и сестрам общеизвестна, неуправляема и очень болезненна для всех причастных сторон.
— Ты больше не будешь брать меня на ручки?
— Обязательно буду, счастье мое. Пойдем? — я поднялась, сдерживая слезы, взяла Аннушку за руку, легонько потянула за собой. — Я не стану меньше тебя любить. Матери так устроены, что их любви всегда хватает на всех.
Это опровергает мой личный опыт. Моя первая мать, отдам ей должное, была не единственной дрянной матерью, моя вторая мать ее в полпинка перещеголяла. Я, поскольку считаю себя человеком мудрым, предпочитаю учиться на чужих косяках.
— Пока я худенькая и стройная, но скоро у меня будет огромный живот — там растет твой братик или сестричка. И для того чтобы он или она родился здоровеньким, мне нужно беречься — не поднимать тяжести, не падать… с лошади. Потом, когда малыш появится на свет, он будет требовать больше моего внимания, и это потому, что он будет маленький и беспомощный. Ты тоже была маленькой и беспомощной, и точно так же я не отходила от тебя ни днем, ни ночью, пока ты не подросла, не научилась ходить и говорить. Я хочу, чтобы ты запомнила: я буду очень много времени уделять малышу, но это не значит, что я тебя разлюбила или ты стала мне не нужна. Просто малыш — любой, какого ни возьми, даже котенок, — погибнет, если мать не будет заботиться о нем.
Я успевала следить за Агапкой, топавшей впереди, и смотреть под ноги, чтобы в самом деле не споткнуться, и заглядывать в личико сосредоточенной до невозможности дочери. Я говорила ей вещи, недоступные пока ее пониманию, кроме того, она завтра же может обо всем позабыть.