— У нас была кошка, — задумчиво сообщила Аннушка. — Когда мы жили с папой. И у нее были котята. Она лежала с ними в корзинке и шипела на всех. Еще она их вылизывала и кормила. Ты тоже будешь вылизывать и кормить?
Я засмеялась. Сама не понимая, от того, что дочь была в полной уверенности, что у людей все происходит точно так же, как у кошек, — и это было бесконечно мило, — или от того, что мои заумные объяснения до нее, кажется, дошли. И это был смех облегчения.
— Нет, я не стану его вылизывать и тем более на всех шипеть, но кормить действительно буду… Когда ты подрастешь, тебе все это расскажут… — Расскажут ли? — В гимназии. А вообще малыш вырастет быстро, четыре года — и он будет совсем как ты сейчас.
Глаза Аннушки загорелись счастьем. Ей вряд ли что-то сказал срок, равный ее собственной жизни, и это было, конечно же, к лучшему.
— Мы сможем играть вместе?
— Разумеется!
Бедная кроха, у нее нет друзей, и в эту длиннополую эпоху сие норма. Нет братьев и сестер, еще нет никаких образовательных учреждений, и все, на что обречен ребенок, это ходить за ручку с бонной и разглядывать мир из-за забора имения. А потом девица начинает ездить на балы, применять полученные от матери и учителя танцев навыки соблазнения, скоро ее удачно или неудачно выдают замуж, и все повторяется снова, но уже с ее собственными детьми.
Сделать бы что-нибудь, чтобы этот порочный круг разорвать, но с таким же успехом я в прошлой жизни могла поставить себе цель поселиться в старинном замке как полноправный член королевской семьи.
Замки мне не светили ни в прошлой жизни, ни в нынешней. Мы остановились не в королевских владениях, а в деревне, на самом ее краю, и Агапка негромко, но решительно стучала в деревянную оконную раму. Стекол не было, как и занавесок, и окно было узким, под самой крышей. Я засмотрелась — ни в одном музее ничего подобного я не видела, и было до слез досадно, что это теперь моя реальность, и что она мне готовит помимо крестьянской избы — бог весть.
Глава шестая
Древняя старушка держалась высушенной рукой за косяк и трясла головой, как голубь. Непонятно, видела она нас или прищурилась наугад, и я была убеждена, что и слышит она погано.
— Кого привела, Агапка? — недружелюбно проворчала Фекла, бочком спускаясь с двух стертых ступенек, и голова трястись перестала — узнав Агапку, бабка прекратила актерствовать, и бодрости в ней было хоть отбавляй. — Чего в ночи?
— Барышня это соколинская, бабушка! — Агапка подпустила патоки, а мне захотелось схватить Анну в охапку и удрать как можно скорее как можно дальше. Старуха, верно, заговоренная и прожила пару сотен лет, если для Агапки она «бабушка», а что я знаю о том, что здесь угроза? — Барыня наша ее из дому погнала, приюти ее, а я тебе с барской кухни чего принесу?
Агапка заискивала и отчаянно привирала. С барской кухни она могла принести только одно — шиш.
— Соколинская? — Фекла подошла ко мне, уставилась не мигая черными, навыкате, глазами, и мне стало окончательно не по себе. Как под рентгеном. — Почитай, та самая беглая? И с дитем? А говорили, сгинула она, — Фекла довольно похмыкала, но разбери чему, обернулась к Агапке. — И что мне барышня? Кормить дитенка чем? У меня, сама знаешь, что принесут, все в ход идет, а носят-то ой нечасто. Но пусть, стара я сама в огороде работать, а за дитем пригляжу.
Я прижала к себе Анну и крепко обняла ее — малышка застыла и мелко дрожала, хорошо, если замерзла, хуже, если старуха напугала.
— Это ненадолго, — пообещала я, наклонившись к дочери. — И ничего не бойся. Я с тобой.
— Куру принесешь, — торжественно велела Фекла, и Агапка отступила на шаг, я уже было решила, что сделка не состоится, но нет, Агапка справилась, не дрогнула, кивнула. — Да голову ей не руби.
Дорого я обойдусь своей матери, в имении яйца наперечет. И если мать прознает, что Агапка стащила курицу, плохо ей придется. Будь я одна, я воспротивилась бы этой договоренности, но у меня дочь, я не могу пойти с ней по дворам просить милостыню, да мне, скорее всего, и не подадут. У всех нищета — смотреть тошно.
А я, как любая… почти любая мать, без колебаний выбираю благополучие дочери, и подобная предсказуемость — моя безусловная уязвимость.
— Будь по-твоему, бабушка, — Агапка понуро поклонилась. Зная, чем ей грозит воровство, она добровольно подписывалась на кары — нет-нет, совесть меня не съест, даже если Агапка и попадется. — Завтра принесу.