— Вот у него, барина, заведено так было — барские комнаты…
— Я поняла, — прервала я Матрену тоном, дискуссий больше не допускающим. Она, возможно, могла бы рассказать что-то о барине, но мне было важно заставить их делать то, что сейчас нужно мне. — Старый барин, святотатец, завел порядок, ты сама ее сиятельству еще в девичестве ее принадлежала, а теперь по указу лиходея и осквернителя живешь. И кто ты после этого?
Матрена остолбенела, девки и бабы попятились. Я перегнула палку, но, понимая, что сказанного не воротишь, несколько раз постучала ладонью по столу.
— Возьмешь цыплят, под вечер на капище сходишь, — велела я как можно более сурово. Слова прозвучали весомо, все уставились в пол. — А вы все подумайте, не грех ли воле богохульника следовать.
Может быть, и не грех, размышляла я, разгоняя наконец дворню работать. Явное пренебрежение лукищевского барина местными верованиями я не знала, как обернуть в свою пользу, поскольку здесь не было даже священников, и спросить было некого, а вот замечание про князя Убей-Муху насторожило меня сильно.
— Что, Любашенька, сегодня в доме такое? — встретила меня сонная, растрепанная и очень недовольная Софья в своем будуарчике. Она чаевничала, горничная Танюшка хлопотала с платьем, и Софья жестом велела ей выйти, а мне — сесть за стол.
Настроение у Софьи было не радужное, суета в имении не дала ей как следует выспаться, хотя солнце перевалило за полдень. Она с неохотой завтракала, а обычно лопала, как редкий мужик, даром что была невысокая и не то чтобы слишком в теле.
— Уборку затеяла, Софья, — улыбнулась я. — Зашла вот спросить… Девки сказали, ваш супруг сюда нет-нет, да и приезжает, как комнаты его готовить и готовить ли?
Софья резко поднялась, перед этим так грохнув фарфоровой чашечкой о блюдце, что я была уверена — разобьет. Она отошла к окну, долго в него смотрела, потом произнесла, не поворачиваясь ко мне:
— Наезжал первое время. Год уже не был. Я жду, что явится все же деньги просить… А комнаты… комнаты — то пустое, во флигеле он жил. Мужики его по моему указанию в дом не пускают.
Она еще немного молча посмотрела в окно, тряхнула головой, закрыла створки, опустила легкие светлые занавеси и лишь после этого обернулась. Софья очень старалась сохранить безразличие и скрыть боль, я почувствовала укол, что затронула эту тему.
— Я уезжаю, как только мне мужики говорят, что коляску приметили. Обычно в скит, в женский скит ему хода нет. Любушка…
Она покусала губы, задумчиво потерла лицо, села за столик и пристально посмотрела мне в глаза.
— Любушка, я снова уеду, как только он явится. Боюсь я его, не хочу видеть. Вы примите его, узнайте, что ему надо, и если что будет от меня нужно, любую девку отправьте в скит, они дорогу хорошо знают. Если деньги… — она вздохнула. — Кабы можно было все деньгами решить, как было бы славно, правда?
Все можно решить деньгами, милая, абсолютно все, ты умна, но еще не настолько опытна, чтобы научиться применять замечательные звенящие кружочки по назначению. А может, не знала нужды, и тебе трудно представить, что у каждого есть цена, главное — угадать эту цену, не предлагать больше, иначе человек решит, что это обман. Чуть меньше, чем требуется, а еще лучше — намного меньше, и некто извернется, чтобы вытрясти из тебя всю необходимую ему сумму.
— Не тревожьтесь, Софья. Я все решу.
Порой и я расслабляюсь некстати, получаю удар и не успеваю отбить.
— Вам, Любушка, с Соколино бы сперва разобраться, — с чарующей улыбкой огорошила меня Софья. — Матушка ваша всем заправляет, а ведь имение ваше и Надежды Платоновны, а вы, барышня, в чужом доме за девками крепостными доглядываете.
Ах ты мелкая змея! Но ты права, необходимо этим заняться. Из долгих, порой утомительных бесед с моей юной хозяйкой и немногословным Мартыном Лукичом я успела узнать, что вдова в этом мире и времени ничего не наследует после смерти супруга и все отходит детям, и будь у моих родителей сыновья, мне и сестре досталась бы какая-то очень ничтожная доля. Но у моих родителей не было сыновей.