Лейстомерия уцепилась за средний палец, за самое хорошее место – за подушечку. На коже взбухла чернильная капля. Еще через мгновение оболочка лейстомерии опала – содержимое ее отправилось в странствие по сосудам. Если приглядеться, можно было увидеть прозрачную пленочку, медленно тонущую в стакане. Привычный укол заставил Тони вздрогнуть – и вслед за ним по телу прокатилась желанная и жгучая волна счастья: попавшая в чуждый ей человеческий организм «креветочка» отчаянно сопротивлялась, выбрасывая в кровь один из сильнейших наркотиков животного происхождения – аритромин.
Инстинкт жестоко обманул бедную тварюшку с Ксионы. В ее родном мире живые существа были отличным гнездом для разведения новых и новых поколений лейстомерии – в крови человека «креветочка» умирала не позднее чем через две недели. Если это была хорошая кровь. Чем больше были неполадки в организме человека – тем меньше могла протянуть лейстомерия.
– Хотел бы я работать на ван Эрлика, – мечтательно сказал Тони.
– У него крышу снесло. Угнал третий по величине корабль флота. Взял в заложники [убернатора Лены. Потом разнес этим кораблем базу над Баррой. Дети Плаща ищут его по всему сектору и обещают за него рай. А император обещает за него две на десять в восьмой.
Тони хмыкнул.
– Две на десять в восьмой лучше, чем рай, – сказал он.
– Ну да, – хрюкнул крийн, – две на десять в восьмой и твои собственные кишки на закуску. Тот, кто выдаст ван Эрлика властям, не успеет на эти деньги даже булочки купить.
– Я бы его все равно выдал, – сказал Тони, – надо же, сволочь! Поставки не будет!
Крийн поднялся и тихо растворился в чадном воздухе ночного клуба.
Было уже далеко за полночь, когда белый длинный лимузин генерала Трастамары остановился перед окованными воротами на окраине Моря Величия.
Это был один из самых дорогих пригородов Столицы, заповедник министров и миллиардеров. Тысячи лет здесь в теплом мелководье росли митрийские кораллы, дивных оттенков и форм, порой поднимающиеся над дном на десятки метров. Когда море ушло, кораллы остались: улицы и сады квартала были сплошь забраны в фестончатые цветы и изысканных расцветок заросли. Заборы были выточены в известковых кущах, переливающихся радугой в свете Кольца, над крышами изящных домов вздымались игольчатые шары Lautuium и бело-синие веера Plescifera luminosa.
Ворота бесшумно ушли в землю, и белый лимузин въехал по гравиевой дорожке к белым колоннам двухэтажного особняка.
Парень лет тридцати, чертами лица напоминавший Станиса, кланяясь, провел нового главу службы Опеки и майора Син на широкую веранду, отделенную от ночного сада мерцающим полем, о которое бились светлячки. В глубине веранды, в кресле-«блюдечке», сидел человек.
Колени его были накрыты пледом, и на пледе свернулся большой бело-рыжий кот.
Человек был стар. Невероятно стар. Кожа его истончилась до полной прозрачности, обтянув кости сухой пупырчатой пленкой так, что они походили на клешни крийна. Волосы и брови исчезли полностью; лицо сморщилось, как печеное яблоко, повисло мелкими складками.
Человек в кресле был так стар, что когда двадцать два года назад кадет Трастамара сказал: «Я сегодня еду к прапрадеду. К Ли Трастамаре», – его сокурсник поглядел на него и спросил: «К Живоглоту? Но он же… А разве его не казнили? Где-то после Большой Войны?»
Ли Мехмет Трастамара казался старше Вечной Империи. Так оно и было на самом деле.
Кот на коленях Ли поднял голову и недовольно посмотрел на вошедших.
Вслед за ним поднял голову сам Живоглот. Совершенно прозрачные глаза цвета замерзшего гелия пробежали, как детекторный луч, по новоприбывшим и остановились на небольшом белом контейнере, который Станис нес в руках.
– Мне звонили, – сказал Живоглот, – поздравляли… с твоим назначением.
– Я думал, меня расстреляют, – ответил Трастамара.
– Еще успеют. Что ты мне привез?
Станис почтительно поставил контейнер на плетеный столик перед креслом-качалкой и распахнул крышку. Пахнуло холодом. С охлаждающего контура тек синеватый пар. Внутри, в белых хлопьях азота, лежала человеческая рука, отрубленная по локоть, с прихваченным лоскутом плеча.
– Это тот, которого застрелила майор Син, – сказал Трастамара, – клетки Плаща должны были сохраниться. Тебе должно быть интересно, это модификация или… исходный дизайн.
Ли поднял голову. Немигающие, как у крийна, глаза смотрели прямо в зрачки Трастамаре.
– Тебе не стоило хранить его при минус семидесяти восьми. Клетки Плаща погибают при шестидесяти.
Высохшие пальцы зашарили по ручке кресла. Где-то в глубине дома прозвенело, и на веранде появилась девушка лет двадцати. Волосы ее были заплетены в две светлых тугих косы с черными, словно у горностая, кончиками.
– Нита, – сказал Ли, – брось это в миксер. И проверь по синей шкале. Может, в клетках еще остались плазмовирусы. Эта штука может создать вторичные области осеменения.
Помедлил секунду и добавил:
– Это правда, что назначение тебе выпросил принц Севир?
– Да. Заодно он выпросил себе флот.
В глубине изящной виллы, за кораллами и плачущими фонтанами, начиналось длинное здание лаборатории. Один этаж сверху, три внизу.
Руку уволокли куда-то в стерильные залы, ошпарили жидким кислородом, разделали на образцы и унесли. Родай Син облачилась в костюм биозащиты и тоже спустилась вниз; старик покрикивал на нее, гонял то туда, то сюда.
Станис Трастамара сначала наблюдал с балюстрады, отделенной от операционного зала поляризованным кристаллопластом. Часа через три он соскучился, поднялся по лестнице и вышел в сад.
Сад, расположенный между виллой и лабораторией, был залит белым сверкающим светом. Солнце еще не взошло, но восток Кольца уже пылал вишневым и алым.
К удивлению Трастамары, кораллов в саду не было. Вдоль песчаной дорожки ползло какое-то непонятное растение, с толстыми зелеными рожками и желтыми цветками на стебельках, а чуть дальше начинались кусты. На кустах росли красные и розовые цветы, свернутые в тугие бутоны. Генерал протянул руку, чтобы потрогать цветок, и тут же, чертыхнувшись, ее отдернул: в палец ему вонзился изрядный шип. Трастамара никогда не видел такого.