Ли развернул «блюдечко» и выплыл из каюты.
Там, у бронированной переборки, метрах в двух от охранника, маялся стажер Чеслав. Новенькая, с иголочки форма подчеркивала его худощавую фигурку. Глаза глядели перед собой, по-юношески гладкое лицо было смертельно бледным. Чеслав оглянулся куда-то в направлении медотсека, потом поднял глаза на отца и твердо выговорил:
– Отец, я хотел тебя спросить, это обследование или пытка?
– Эйрик ван Эрлик – не человек, Чеслав, – отозвался генерал Трастамара.
Чеслав молчал.
– Впрочем, и не харит.
Первый и последний раз Чеслав глядел так на отца три года назад. Тогда, когда полковник Станис Трастамара сказал сыну, что расходится с женой, и что у Чеслава есть выбор: либо уехать с матерью, либо вернуться в училище.
– Считай, что он симбиоз. Ранняя стадия принца Севира. Думаю, что тогда, пятнадцать лет назад, чистокровный харит еще не смог бы вести себя как человек. Обращаться с приборами, управлять тем, что не является его телом. Он просто эксперимент, Чеслав, и думаю, что неудачный. Я думаю, что тот, кто отдал ему жизнь, думал, что он забирает жизнь ван Эрлика. Полагал, что Эйрик ван Эрлик станет орудием, с помощью которого хариты поймут нашу биологию и нашу логику. А вышло наоборот. Мозг Эйрика сожрал его мозг. Эти корабли разбудили его. Не думаю, что наш приятель сейчас считает себя человеком.
Чеслав молча стоял в коридоре, глядя вслед парящему «блюдечку», за которым шагал его отец.
Чеслав Трастамара зашел в медотсек, когда они уже подходили к орбите Митры. Эйрик ван Эрлик лежал неподвижно, распятый на операционном столе, и десятки датчиков покрывали его смуглое, перевитое узлами мускулов тело. Он был как мотор, забытый на испытательном стенде ушедшими перекурить инженерами. Никто и не подумал переложить его на койку или укрыть простыней.
Тихо щелкали датчики, сканирующие помещение на объем и движение. По экранам плыли кривые. Эйрик глубоко и тяжело дышал, и одна из оранжевых линий на экране, задираясь вверх, поднималась к предкритическому порогу обезвоживания. Судя по нейросканеру, пленник был в забытьи – не спал, но и не думал.
Возле двери стоял один из лаборантов в салатовом балахоне и жадно пил воду.
Чеслав тихо постоял и вышел. Он вернулся через две минуты с простыней, которую накинул на ван Эрлика. Потом он нажал на кнопку у термосканеров, вынул из расступившейся стены пластиковую бутылочку, и поднес ее к губам ван Эрлика.
– Пей. Тебе надо пить.
Ван Эрлик некоторое время не шевелился, потом губы его дрогнули. Кадык заходил вверх-вниз. Он причмокивал, как ребенок.
Чеслав сел рядом. Он был одет так же, как тогда, когда они впервые встретились с пиратом. Белый боевой комбинезон и погоны курсанта Службы Опеки.
– Прости, – сказал Чеслав, – но ты… ты перестаешь быть человеком, только когда тебя убивают.
Ван Эрлик молчал. Глаза его с пугающей покорностью глядели куда-то в потолок. Чеслав вспомнил, что он сказал тогда, в первый раз, когда Эйрик лежал так же после штамма «Венора». Он сказал: «нет соображений, которые могли бы оправдать его освобождение. Кровавый пес Эйрик должен быть казнен».
– Расскажи… о доме, – внезапно попросил Чеслав.
Эйрик долгое время не отвечал, и только кривые свидетельствовали, что он не заснул и не потерял сознание. Чеслав решил уже, что он не ответит.
– Я мало что помню, – внезапно сказал ван Эрлик, – луг помню. Лес. Помню, как однажды прыгнул с дерева, потому что думал, что полечу.
Ван Эрлик косо улыбнулся.
– Я сломал обе ноги, они все хлопотали вокруг меня, а я жутко перепугался и просил не говорить родителям. Понимал, что мне влетит. В конце концов Кирр залез в меня и срастил кости. Вот это я помню. Солнце. Закат. Трава кругом, и я и Кирр – вместе. Его клетки в моих клетках. И боль уходит. А я лежу и думаю, что ведь отец не может зарастить мне кости. Он был хороший человек, отец. Но… очень сухой.
Чеслав подумал, что бы испытывал он, если бы аморфный чужак заполз в его тело, растекся по жилам, проник в лимфоузлы.
– Они – чудовища, – вдруг резко, словно убеждая себя в чем-то или повторяя давно заученный урок, сказал Чеслав.
– Они другие. Совсем другие, – проговорил ван Эрлик. – Кстати, ты знаешь, что хариты когда-то были белковыми существами? Это трудно доказать, потому что на Харите равно распространена и углеродная, и кремний-органическая жизнь, но мой отец всегда был уверен, что изначально харит был ближе к человеку, чем барр или чуник.
Чеслав пожал плечами.
– Но это, конечно, неважно, – тихо сказал ван Эрлик. – Дело не в белках. Для человека разум начался с того, что он открыл, что дважды два – четыре. А для харита – с того, что он понял, как сделать, чтобы дважды два было три. Одни изменяли мир. Другие – себя. Если человеку нужен кислород, он идет и строит завод по получению кислорода. А харит изменяет свое тело… на наноуровне, так, чтобы самому выделять кислород.