Сейчас он увидел.
Лицо Оксаны почти не пострадало, если не считать нескольких мелких ссадин на лбу и левой щеке. А вот на месте правого виска зияла глубокая рваная рана. Некогда белокурые, а теперь мокрые от крови пряди прилипли вокруг неё неровным красным ореолом, чуть дальше оттопыривалось изломанное ушко с содранной до хряща кожей.
Шея справа смотрелась жутким, выстреливающим напористыми алыми струйками месивом. Дергач перевёл взгляд ниже. Он помнил, что шортики Оксаны были светло-бирюзовыми, топик – белым. Сейчас же всё – сплошь, без просвета – было сырым, красным.
– Я-а-анчик…
Оксана остановилась в метре от своего бывшего мужчины. Внутри у Дергача что-то перевернулось: её голос был тем же самым – чувственным, хрипловатым. Не изменившимся.
– Янчик, – повторила она. – Я… Я тебя… Я тебя ненавижу, мразь! Зачем ты поехал пьяным?! Паскуда, дегенерат!
Он вздрогнул. Не от страха – от неожиданности. Оксана презрительно скривила пухлые губки:
– Правильно тебя папа уродом сделал…Тварь безмозглая!
Притихшее бешенство снова получило пищу. Еле сдерживая желание раздробить девушке переносицу, Дергач медленно помотал головой.
«Не говори так».
– Что, не нравится? – зло бросила Оксана. – Не-е-ет, ты у меня сейчас всё выслушаешь, гнида ущербная… Только сначала второй глаз отдашь. Сам.
Страха не было. За словами Оксаны потащился шлейф издевательских старушечьих хохотков: как будто в душу плевали. Ян глухо рыкнул горлом и ударил.
Кастет вмялся девушке в лицо, и она рассыпалась десятка на два маленьких, высотой с литровую банку, совершенно одинаковых Оксан.
– Время маленьких неприятностей! – К старушечьему хохоту добавилось злое писклявое веселье лилипуток. – Глаз отдай! Отда-а-а-а-ай!
Они слаженно и очень шустро бросились к опешившему Дергачу. Ян машинально пнул в середину визжащей своры, сбив два маленьких тельца, но остальные мгновенно окружили его. На джинсах повисли три Оксаны, цепкие ручки ухитрялись прихватывать кожу, словно клешни или щипчики. Боль была терпимой, но на пределе…
Дергач завертелся на месте, дрыгая ногами в нелепом «танце». Стряхнул одну лилипутку, но две другие сноровисто ползли вверх, обе по левой штанине, спереди и сзади. Остальные хлынули в стороны, остерегаясь грохочущих по полу берцев. Но не разбежались, а замерли, взяв Яна в кольцо. На крохотных лицах застыла одинаковая гримаса – смесь нетерпения и злобы.
Та, что карабкалась спереди, достигла пояса. Дергач схватил её, оторвал – с натугой! – словно из застывающего битума выдрал. Отчаянно сжал пальцы, выдавливая жизнь из упругого мокрого тельца. Короткий глухой хруст, и Ян швырнул обмякшую Оксану в окруживших его лилипуток.
Снизу раздалось разъярённое шипение, как будто Яна окружали не маленькие женщины, а кошки. Дергач попытался ухватить вторую, но проворная тварь была уже между лопаток. Он резко качнул корпусом влево, вправо… Безрезультатно.
Лилипутка шустро преодолела остаток пути. Дергач почувствовал жгучее прикосновение к шее слева, потянулся перехватить Оксану, прежде чем она доберётся до глаза. А в следующий миг крохотные челюсти накрепко сомкнулись на правой мочке его уха.
В глазу потемнело от боли, но Ян всё-таки нащупал миниатюрное тельце и скомкал его в кулаке. Он освободил ухо, но лилипутки получили паузу в несколько секунд.
Дергач ещё не успел отбросить мёртвую Оксану, как остальные облепили его. Теперь на джинсах повисли пять или шесть лилипуток. Ещё одна забралась в широкую штанину, Дергач сдавленно хрипнул – к голени словно притронулись вращающимся сверлом бормашины. Ещё раз, ещё…
Ян пересилил боль и потянулся сгрести ближнюю тварь. Он действовал одной рукой, от кастета в левом кулаке теперь не было никакой пользы, он скорее мешался, но в этой паскудной суматохе Дергач не нашёл секунды, чтобы избавиться от него.
Ян схватил лилипутку, но карабкающаяся рядом с ней прыгнула и повисла на рукаве куртки. Извернулась, зацепилась надёжнее, просунулась вперёд…
Тыльную сторону кисти обожгло той же болью, что и голень. На перчатке проступило красное пятно. Оно быстро ширилось – похоже, тварь прокусила вену.
Дергача тряхнуло.
Мир стал кривым зеркалом с красной амальгамой. Таким он неизменно оборачивался после того, как Дергач видел свою кровь. Реальность причудливо искажалась, создавая новую явь, в которой можно абсолютно всё.
Ян поднёс ко рту кисть с вцепившейся в неё Оксаной, перекусил твари шею. Стряхнул с руки обмякшее тельце, выплюнул голову. Сделал то же самое с зажатой в руке лилипуткой и полез в карман, не обращая внимания на облепившую его свору.