В тонком конверте умещалось только письмо. Они не вернули образцы.
Ему точно стоило пойти к Оуэну.
Да ну на хрен! Он не мог так долго ждать. Тоби вытянул письмо из конверта и развернул его.
«Уважаемый господин, спасибо за Ваше обращение. Но мы вынуждены с сожалением сообщить, что Ваш материал, хоть он и представляет интерес, не удовлетворяет нашим сегодняшним потребностям. Желаем Вам...»
Черт.
Тоби не собирался сдаваться, но его это сильно обескуражило. Он понимал, что большинство карикатуристов проходят через этот процесс несколько лет, прежде чем получат заветное «да», но он слишком поздно начал. Боже, ему почти сорок.
Он снова взглянул на письмо, словно ответ мог поменяться.
«...не удовлетворяет нашим сегодняшним потребностям. Желаем Вам успеха с “Мамочкой и шибздиками”, и, если Вы создадите иные проекты в будущем, обязательно присылайте их».
Они положили в конверт не то письмо.
Ни хрена себе!
Тоби поспешил на кухню и схватил телефон. Набрал номер с фирменного бланка и принялся грызть ногти — только что приобретенная привычка, — пока дожидался, когда администратор соединит его с секретарем, который мог бы ответить на его вопрос.
Ответил стажер секретаря и извиняющимся тоном объяснил, что секретарь рано ушла, а сам он не знает, как получить информацию по этому вопросу. Секретарь появится завтра... нет, подождите, послезавтра, и с радостью ответит на его вопрос.
Тоби отвел Оуэна на несколько миль в глубь леса, и его друг присоединился к самому громкому в жизни Тоби воплю разочарования.
После этого он почувствовал себя лучше.
Секретарь извинилась — она действительно положила в конверт Тоби неправильное письмо, а его ушло создателю «Мамочки и шибздиков».
В письме Тоби тоже был отказ, но без предложения присылать свои будущие проекты.
«Тоби и Оуэна», угарный стрип про двух пришельцев, застрявших на Земле, постигла та же участь.
— Ты ведь в меня веришь?
Да.
Когда Тоби открыл ящик, внутри оказался конверт с обратным адресом и маркой.
И чек.
Небольшой журнал «Блендер» приобрел один его стрип за пять баксов.
Он едва не танцевал по пути к пристанищу Оуэна.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
1985 год, 40 лет
Женщина в зеленом, назвавшаяся Сарой Хабли, говорила, уставившись на линолеум и беспокойно ерзая на стуле.
— Прошло уже четыре года, а я ни с того ни с сего плачу в самое неподходящее время. Мне кажется, я уже должна была справиться с этим. Не с тем, что я скучаю по нему, а с тем, что я вот так его оплакиваю. Наверное, я могла бы с этим смириться, но иногда могу вспомнить его только таким, каким он был в самом конце, а не как раньше. Я могу смотреть на наши свадебные фотографии и все равно вспоминать только последние несколько месяцев.
Теперь она не плакала, хоть и мяла в руках бумажный платок.
— Том мог шутить на эту тему. «У меня рак желудка? Блин, наверное, не стоило есть столько раков». Если бы он знал, что я все еще плачу и думаю об этом, он бы расстроился. Наверное, это все, что я должна была сказать. Я рада, что я здесь.
Люди, сидящие в круге, сочувствующе закивали. Ведущий собрания, мужчина средних лет, посмотрел на Тоби и доброжелательно улыбнулся.
— Ваша очередь.
— Нет, я, пожалуй, воздержусь.
— Ну хотя бы представьтесь.
— Тоби.
— И сколько времени вы были женаты, Тоби?
— Я не был. Я... я ошибся комнатой. Я пришел на собрание художников.
— Оно в триста первом.
— Ага, думаю, на моем флаере неправильный номер. Я просто решил, что было бы, ну знаете, жестоко выйти, когда люди рассказывают истории про рак. Извините. Пожалуйста, пропустите меня.
Ведущий странно на него посмотрел.
— Хм, вы не обязаны оставаться.
— Да всё в порядке.
Единственное, что могло заставить его чувствовать еще большую неловкость, — это необходимость встать и смущенно прокрасться к двери перед всеми этими людьми. На самом деле он понял, что попал в неверную комнату, еще до того, как группа начала общение, но, замерев, следил за Сарой, которая, казалось, молча пыталась убедить себя не бросаться к выходу.
Когда его вызвали, Тоби на мгновение подумал сочинить историю о том, как его жена умерла от рака, просто чтобы не сознаваться, что он ошибся комнатой. Но если бы он раскрылся, они бы подумали, что он какой-нибудь шизик, который получает извращенное удовольствие, посещая собрания людей, чьи супруги скончались от рака, и притворяясь, что он один из них.