- Конечно – папа выходит в коридор, берёт куртку из шкафа и как есть, в домашней одежде спускается со мной на стоянку.
Уже в авто мне звонит Глеб.
- Ани сказала, что Дина должна была сдавать долги по физре, поэтому искать её либо в зале, либо в раздевалке. Ты узнал что-то? – Сухов тяжело дышит, и я надеюсь, что он сейчас бежит в третий корпус.
- Нет. Я еду. Найдите её…
- Рус! – видимо трубку отобрал Новак – Что случилось, объясни толком!
- Марк, я сам не знаю. Дина позвонила маме, сказала, что телефон разбит, просила вызвать скорую, говорила кое как, а потом и вовсе замолчала.
Новак матерится и бросает трубку.
- Это твоя девочка? – спрашивает папа.
- Не совсем.
- Это как?
- Пап! Это долгая и сложная история, а сейчас я не в том настроении, чтобы её рассказывать. Потом – реально, не могу сейчас. От волнения тошнит, и разговаривать – это последнее, что мне хочется.
- Ладно.
- Не обижайся.
- Я и не думал – хлопает меня по плечу отец, и я благодарно киваю ему.
47. Марк
Когда Сухов стучит в окно тачки с каким-то странным выражением лица, я уже понимаю, что случилось что-то очень нехорошее. Ещё утром я проснулся с ужасным настроением и даже хотел прогулять пары, но желание увидеть Дину было сильнее. Вот только и тут мимо. Им изменили расписание, и все их пары прошли в другом корпусе. Поэтому сейчас мне было совсем хреново.
- Что случилось? – я выхожу их авто и ёжусь от порывистого ветра.
Друг неожиданно мнётся, будто сомневается, стоит ли мне говорить то, что он хотел сообщить.
- Ну! – тороплю его.
- Ты только не нервничай…
- Бля! Что происходит? – начинаю я закипать и хватаю Сухого за куртку.
- Позвонил Рус, что-то с Диной, она в третьем корпусе…
Я выхватываю телефон, набираю Орехову. Да, я знаю её новый номер уже дано. Но Дина не отвечает, идут гудки, а моё сердце делает кульбит за кульбитом, будто я падаю с огромной высоты. В это время Глеб разговаривает по телефону, кажется с Корсаковой.
- Она ушла сдавать долги к физручке, в третий корпус. Поехали – обращается ко мне Сухов, сбросив звонок.
- Тут быстрее добежать – тяну я друга к аллее между корпусами.
Уже на бегу он звонит Гальскому, но яснее картина не становится.
Третий корпус довольно небольшой, тут только два спортивных зала, бассейн, тренажерка, раздевалки, несколько учебных аудиторий и конфренц-зал. Ещё административные кабинеты. Охранник пропускает нас, но уверяет, что в корпусе только преподаватели, вроде, остались. Пары закончились, и сегодня для посетителей бассейн закрыт. В помещении мало где горит свет, мне становится жутко, а неприятное предчувствие становится только сильнее.
Сначала мы обходим спортивные залы, затем начинаем обходить раздевалки, которых тут масса. Меня накрывает всё больше и больше. Липкий страх холодными щупальцами скользит по позвоночнику, сжимая горло, все внутренности. Наконец-то я догадываюсь набрать Ореховой, и слышу где-то вдали звук рингтона. Мы с Глебом несёмся к раздевалкам малого зала.
Я вваливаюсь в раздевалку, из которой доносится мелодия, но там темно. Глеб находит выключатель, яркий свет озаряет кафельный пол и стены. Внутри меня всё холодеет от ужаса. На полу следы крови, на стенах отпечатки кровавых ладоней. На негнущихся ногах я прохожу дальше.
За шкафчиками я вижу Дину. Она сидит, прислонившись к стене, абсолютно голая, опустив голову на грудь. Её тело покрывают многочисленные ссадины и порезы, рука беспомощно лежит на полу. Рядом валяется разбитый телефон.
Я не могу описать своё состояние словами. Какой-то дикий, первобытный ужас. Сзади матерится Глеб. Медленно подхожу к девушке, боясь позвать её, боясь, что она не откликнется. Опускаюсь на колени рядом с ней, аккуратно убираю волосы, закрывающие её лицо, и вздрагиваю от увиденного. На лице буквально нет живого места, губы разбиты, левый глаз заплыл, нос точно сломан, на щеке глубокий порез, кровь из которого залила лицо и всё ещё сочится. Но она дышит. Тяжело, с хрипами, но дышит
На меня начинает волнами накатывать ярость, желание рвать тех, кто это сделал настолько велико, что меня буквально подбрасывает на ноги, но я понимаю, что сейчас не время. Сейчас надо помочь моей девочке. Я снова опускаюсь к ней, стягиваю куртку, намереваясь укутать Дину, но понимаю, что грубая ткань кожанки сейчас не к месту. Снимаю худи и прошу Глеба помочь надеть на неё. Меня коробит, что он видит сейчас её голую, такую вот. Но главное – это помочь ей.