И не замечаю, как передо мной встает Рус, с интересом наблюдающий за моими попытками показаться сильной и независимой, не рассыпав при этом старческий песок по парковке.
- Уверена?
- Вполне! – тряхнув копной спутавшихся в невнятную паклю волос, гордо заявляю, выпрямляясь. Отпускаю лакированный автомобильный бок, делаю шаг негнущимися ногами…
Естественно, падаю ко всем чертям сразу!
И только успеваю заметить, как дергается перепугавшийся Шумахер, но не двигается с места, остановленный твердой рукой невозмутимого Руслана.
Неприятная, обидная боль обжигает бедро, предательски щелкает запястье, но, на удивление, не ржёт даже Сивый - он просто отходит в очередной раз подальше Шумахер цокает языком, а Рус садится на корточки, переплетает пальцы в замок, и равнодушно интересуется:
- Ну? И стоила ли этого твоя гордость?
И мне в кой-то веки приходится прикусить свой язык…
Возразить мне нечего. В произошедшем их вины нет, никто не заставлял меня задирать нос.
И мы сидим! Я на полу, он – напротив.
Я, уязвленная, но по-прежнему слишком гордая, а он слишком непоколебимый в своем желании меня проучить.
И кто знает, чем бы всё это закончилось, но первым сдается Сивый. Он подходит, бесцеремонно хватает меня за плечо и вздергивает на ноги, раздраженно шипя:
- Мне надоели твои капризы. Когда-нибудь ты все-таки огребешь. И плевать мне на Артура и далеко идущие планы шефа!
Говорит… и тут же утыкается лицом в несчастный Гелик, с вывернутыми за спиной руками!
- Черт. Рус, больно!
- Повтори, что ты сказал? – голос мужчины звучит настолько отстраненно, что даже я вздрагиваю. Более того, я даже заметить толком его смазанное движение не успела, настолько быстро он оказался на ногах, и как молниеносно провернул силовой прием.
Но что там дальше, мне не дает рассмотреть Шумахер, ненавязчиво приобнимающий меня за талию, и мягко подталкивающий в сторону виднеющегося в дальнем конце парковки лифта:
- Пошли, Иль. Нафиг тебе на это смотреть.
И вот тут я даже не думаю сопротивляться, хотя желание хлеба и зрелищ звонко бьется в моем мстительном сердце. Посмотреть, как Сивый все-таки соскребет лако-красочное покрытие Гелентвагена очень заманчиво, однако в неравной борьбе побеждает всё-таки разум. Помощь Шумахера меня почему-то не ущемляет, и я позволяю себя увести, еле-еле переставляя ноги, как несчастный хромой пингвин.
Правда, в огромном новом лифте, не тронутом ни единой похабной надписью, с абсолютно целыми кнопками и яркими лампочками в полном комплекте, все-таки отстраняюсь, устало приваливаясь к стене. Парень не возражает, выбирая на панели последний, двадцать пятый этаж и, когда двери с легким звоном закрываются, аккуратно интересуется:
- Устала?
- Сам как думаешь, - отзываюсь беззлобно, хотя, вроде, собиралась промолчать. Пытаюсь равнодушно оглядеть просторный лифт, размером с половину моей квартиры, но, не сдержавшись, зеваю.
Шумахер тут же улыбается, не зло, а вполне приятно:
- Потерпи, немного осталось. Примешь душ и поспишь нормально.
И вот тут, естественно, меня несет:
- А барин позволит?
- Иль, ну что ты, как язва? – откровенно морщится долговязый водитель. – Должна уже понять, ты здесь даже не пленница. Скорее важная гостья.
- А-а-а, - с любопытством тяну, склоняя голову набок. – Вот оно что. Напомни, когда я должна была это понять: во время поездки в ритуалке, или после, в темной холодной кладовке?
Парень аж замирает. А затем поморщился едва уловимо:
- Ладно, прости. Я был не прав. Но что поделать, Сивый в нашей связке главный. Я всего лишь водитель.
- Вот и води куда-нибудь, - безжалостно хмыкаю я. – А не пытайся убедить, что всё в полном порядке.
Шумахер, естественно, в ответ молчит… и я вижу, что ему действительно стыдно. Правда, вряд ли до такой степени, чтобы он хотя бы попытался задуматься о том, что творит, и уж тем более попытался изменить хоть что-то.
Он, как и я, заложник ситуации и по-другому жить не умеет.