Слава богу, девушка не настаивает. Забирает пустую посуду и, включив более яркий, но все же приглушенный свет, уходит. Я же, прикусив губу и стараясь абстрагироваться от неприятных ощущений, сползаю с кровати.
Лифчик и трусы с прокладкой – все, что в итоге есть. И больше никаких вещей. Ни на мне, ни вокруг. Ни разорванного платья – помню, как оно трещало. Ни колготок, те, кажется, были в лоскуты. Ни пуховика, брошенного мною на вешалке в гостевой коттедже. Ни сумки с вещами и документами.
А это уже беда.
Господи, и что мне со всем этим делать?
Несмотря на выпитый обезбол, в голове противно пульсирует, по пищеводу подступает желчь. Но, сжав зубы, я иду в душ.
Глава 8
КАТЯ
Прохожу за дверь, закрываюсь, некоторое время стою, прижавшись спиной к твердой поверхности, пытаюсь унять дрожь и побороть нервный трепет.
Сложно. Мамочка, как же сложно. И страшно. И больно. Не телу, душе.
И очень, просто до безумия, хочется не быть одной.
Обычного человеческого тепла хочется. Поддержки. Ласковых рук, которые обнимут. Крепкого плеча, которое не даст упасть и рассыпаться. Нежного голоса, который скажет: «Катюш, всё будет хорошо, милая».
Он скажет, а я поверю. Клянусь, поверю.
Дедушка по папиной линии всегда говорил, что мы, Ионовы, сильные. Гнемся, но не ломаемся. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже, когда предают близкие и меркнет свет, погружая тебя в темноту.
Хорошо говорил, красиво, правильно. Но вот про меня ли?
Столько во мне сейчас сомнений, которые раздирают. Столько страха и неуверенности. А веры в себя – с гулькин нос.
Одна я. Совсем одна в этом мире. А вдруг не вывезу? Вдруг не прогнусь, а сломаюсь после пережитого? Вдруг пропаду во мраке?
Перед глазами мелькает картинка, как безвольной куклой я барахтаюсь под сильным, словно скала, мужчиной; как легко тот сминает мое сопротивление, раздирает одежду, а после и меня саму; как вбивается между ног, входит до упора, отбирая у меня невинность, которую хранила для несуществующего любимого.
Острый спазм скучивает внутренности. Едва успеваю скользнуть к унитазу, как меня выворачивает.
«Господи, какая же я слабая, никчемная», – ругаю саму себя, сидя на коленках возле белого фаянсового «друга» и дрожащей рукой обтирая губы.
И вдруг так стыдно за себя становится. Просто до слез.
Не потому, что не смогла дать отпор или плохо сопротивлялась. Совсем нет. А потому что, пережив худшее, теперь боюсь это принять и тем самым гублю себя, топлю.
Нет! Неправильно.
Мне надо.
Надо принять.
Надо это сделать, чтобы дышать без боли.
Надо, чтобы не зацикливаться.
Надо, чтобы двигаться вперед.
Просто. Надо.
Где стою на коленках, там и оседаю на задницу, приваливаюсь бочком к стене и, закусив кожу на большом пальце, чтобы заглушить рыдания, реву.
Слезы – это очищение. Вот и мне хочется очиститься от гадкого чувства использованности. Переболеть. Выпустить весь страх и ужас ситуации, клокочущий внутри.
И как умею, я это делаю.
Не отталкиваю видения, а позволяю им крутиться перед глазами. Переживаю момент своей первой интимной близости снова и снова, по кругу. Раз за разом. Суюсь в самое пекло, не борюсь, не барахтаюсь, а чувствую, осознаю, пока кошмар не становится понятным до мельчайших деталей, а после, перестав кружить, давить и топить, не отпускает сжатое в тиски сердце и оседает пеплом памяти, перестав пугать. Пока на смену тупой обреченности и бессилию не приходит четкое понимание, что всё могло сложиться хуже.
Да, как бы фантастически это не звучало. Кристина могла придумать для меня еще что-то более жуткое, вплоть до смерти, если на то сподобился бы ее извращенный ум и требовали обстоятельства.
Но всего произошедшего могло бы и не быть вовсе.
Будь я умнее, не доверилась бы той, кто так долго показывала истинное лицо. Не приехала бы в чужой город, послушалась бы свою интуицию.
Дура. Идиотка.
Да. Да.
И мне стыдно. И мне жутко. Но и это я себе позволяю. Я – обычный человек. Со своими слабостями, страхами, ошибками.