Людей убивает не прыжок в бездну, а приземление. И чем жестче оно происходит, тем фатальнее.
Я свое приземление переживаю прямо сейчас, но уже знаю, что переживу.
Верю, что смогу.
Да, мне по-прежнему хочется плакать, потому что я всё та же девочка со слабостями, что и час назад. Но зато теперь я чувствую в себе стержень. Маленький, тоненький, но он есть. Я больше не хочу шагнуть с отвесной скалы и вместе с птицами полететь, только не вверх, а вниз.
Я хочу жить.
И я буду жить.
– Буду! – произношу четко и громко.
Осознаю свой поступок и давлюсь удивленным вздохом. Неужели?
Еще раз вслух, медленно, по слогам, как будто на пробу, тихонько повторяю: «Бу-ду». И срываюсь в повторную истерику, но теперь окрашенную в новые, светлые оттенки.
Заговорила.
Мамочка родная, я снова заговорила. Причем, так запросто, обыденно, еще с Юлей, что совсем не обратила на этот факт внимания.
А ведь уже давно не надеялась.
Свыклась с немотой.
Срослась.
Я замолчала шесть лет назад. В день аварии, когда на моих глазах в остановку, где стояли дед и бабушка, влетела навороченная иномарка и не оставила ни одного шанса выжить не только моим близким, но и еще двум мужчинам и одной женщине, не считая ребенка.
После той трагедии меня откачивали несколько дней, положив в больницу. Врачи поставили диагноз – психогенная афония на фоне ситуативного нервного перенапряжения. Уточнив, что это не психическое заболевание, а своеобразная защитная реакция на стрессовую ситуацию. Составили методику лечения, назначили препараты, чтобы фаза молчания не затянулась…
Спустя полгода я сама всё прекратила.
Устала, разуверилась, да и просто перестала вывозить и надеяться. Оставшейся одной, без родных, мне стало нормально не говорить, так как было практически не с кем.
Школа к тому времени закончилась. В университет поступила без проблем. Пусть не завела друзей, зато выучилась и получила диплом. А работа? Для немых тоже работы предостаточно, главное, желание ее найти. Удаленка, интернет в помощь. Я нашла, смирившись молчать до конца своих дней.
А оно вон как вышло.
Клин клином вышибло, точнее, стресс стрессом.
Утерев слезы и переборов слабость, поднимаюсь на ноги и срываю с себя одежду. Включаю душ и встаю под теплые струи воды. Беру мочалку, выдавливаю на нее много геля для душа, намыливаюсь, после смываю пену. Повторяю ритуал несколько раз.
До скрипа и покраснения кожи. Пока не чувствую себя достаточно чистой. И снаружи, и внутренне. Пока не отпускаю ситуацию с изнасилованием окончательно. Пока не принимаю себя обновленную и… говорящую.
Нет, я не излечиваюсь на раз-два и вряд ли теперь когда-нибудь захочу секса. Хоть с кем-нибудь. Хоть когда-нибудь. А если встречу наконец любимого мужчину, не знаю, как поступлю. Я не уверена, что сумею ему открыться, довериться.
Но главное же не это. Останусь я по судьбе одна или в моей жизни случится какое-то чудо, я чувствую, что со всем справлюсь.
Я смогу.
Я же Ионова. Я сильная, пусть и слабая.
Я обязательно выстою.
Насухо вытершись, закутываюсь в белоснежный великоватый мне халат, подвязываю поясок и выхожу в комнату.
Поднимаю голову и вздрагиваю всем телом.
У окна стоит здоровенный мужчина. Спиной ко мне, но даже со спины я его узнаю.
Дорохов. Собственной персоной.
Не то почувствовав, но скорее услышав шум, он оборачивается. Так резко и порывисто, что я снова вздрагиваю и автоматически отступаю на шаг к двери. Непроизвольным всхлипом втягиваю через рот воздух и задрожавшей рукой комкаю у горла ворот.
Первая же мысль: ох, мамочки. Куда теперь бежать?
Он же, как хищник в собственном лесу, стоит расслабленно, щурит темные глаза, лениво скользит по мне небрежным взглядом, но так, что сразу к полу припечатывает.
Слезы закипают в глазах. Пальцы трепещут и мелко подрагивают. Кожа леденеет. Я вся изнутри словно замерзаю. Страх сковывает жилы точно зимняя стужа.