Ему в довесок нужно собственное мнение обо мне. Для целостности, так сказать, картины.
Вот он и пытается его составить, располагая к себе и в то же время играя на контрастах, представая то добряком, готовым угождать, то жестким человеком, привыкшим к немедленному и четкому выполнению его распоряжений.
Что ж, его право. Я и сама в бескорыстную доброжелательность не верю, но пообщаться, чтобы прояснить для себя некоторые моменты на будущее, совсем не прочь.
– Всё в порядке? – приподнимаю бровь.
Чересчур пристальное внимание безопасника начинает утомлять.
– Да-а-а... – тянет он, отлипая от деревянного полотна и занимая место напротив. На диване.
Даже этот его выбор считаю продуманным.
Не в соседнее со мной кресло садится, чтобы не нервировать близостью. Не на один из стульев уходит, сохраняя границы, намекающие на некоторую деликатность разговора. Да и кресло Дорохова игнорирует, давая понять, что он – это он, Стас Нилов, и на «трон» хозяина кабинета никоим образом не претендует.
– Просто меня очень удивляет ваша реакция, Катя, – поясняет мужчина, не ограничиваясь утвердительным ответом. – Вы, как я вижу, сильная девушка. Очень сильная. К тому же здравомыслящая и осторожная. Чувствуется, что вам сейчас непросто, но вы не истерите, не бросаетесь в крайности, не делаете глупостей. Осторожничаете.
– Это плохо? Или хорошо?
Описывая то, что сумел во мне рассмотреть – когда только успел?! – Нилов хитро не дает цветовой окраски своим выводам.
А мне было бы интересно их узнать. В отличие от него я в себе всего перечисленного не ощущаю. Точнее, оно есть, но направленно внутрь меня – на сохранение внутреннего баланса и устойчивой психики, а не чтобы порадовать остальных.
– Не решил пока, – усмехается Нилов, качнув головой. – Но то, что вы выбиваетесь из шаблона, все-таки радует. В вас есть стержень, значит, есть принципы. Так может, и человек вы в отличие от ваших родственников не совсем потерянный?
О, как.
Впрочем, стоит ли удивляться переходу к конкретным личностям, когда всё произошедшее в последние дни крепко завязано именно на них.
Царевы.
Гнить им в аду. И тому, кто биологически является мне дедом по материнской линии, а фактически никем. И той, кто никогда не был настоящей сестрой, и, наверное, не мог ей быть, так как правильные родственные установки в ее голове не заложены.
– Может, и не потерянный, – произношу, глядя мужчине в глаза, – но моё отношение к родственникам никак не влияет на моё отношение к вашему, – делаю паузу, подбирая более верное слово, – начальнику? Другу?
Последнее добавляю чисто интуитивно, но почему-то не сомневаюсь, что угадываю.
Губы безопасника на долю секунды поджимаются.
– И всё же, Катя, вы приняли решение остаться здесь, в доме Захара, а не попадать в лапы Царевых.
– Верно. Но тут всё просто и понятно, – пожимаю плечами, не видя желания юлить, – из двух зол я выбрала наименьшее.
– Двух зол… – повторяет Нилов задумчиво, потирая костяшками пальцев подбородок. – Да, пожалуй, с вашей точки зрения всё выглядит именно так.
– А с вашей? – усмехаюсь. – Иначе? Или для вас изнасилование – это не зло, а норма?
Последняя фраза все же вырывает из меня эмоции, звучит резче и звонче. В горле першит. Откашливаюсь и прикусываю нижнюю губу, стараясь взять себя в руки.
– Воды? – не дожидаясь ответа, безопасник поднимается на ноги, проходит к бару, достает бутылку боржоми, вскрывает и наполняет высокий узкий стакан. – Держите, – протягивает мне, возвращаясь.
Благодарю кивком. Делаю несколько небольших глотков. Отставляю на столик.
– Нет, не норма, – серьезно произносит Нилов, встречая мой взгляд. – Но ситуации бывают разные. В конкретно вашей Захар совершил ошибку.
– В конкретно моей… – повторяю задумчиво. – То есть, будь на моем месте Кристина, и насилие не являлось бы злом? Так, получается? В этом случае вы бы Дорохова оправдали?