— Возвращайтесь домой, — сухо сказал капитан. — Мы, военные, с трудом пробиваемся. Куда уж вам!
— Хотели эвакуироваться. Очень страшно оставаться, — робко оправдалась Матрёна.
— А здесь не страшно? Дорога — как на ладони. Если сейчас немец начнёт бомбить, укрыться негде. Все пропадем. Разворачивайтесь и езжайте домой.
Матрёне уже приходилось видеть изуродованных раненых в Томаровском тыловом госпитале, где она, как и другие слобожанки, ухаживала за ними. Она живо представила, что произойдёт, если бомба попадёт в их подводу, и побледнела. Капитан улыбнулся ей пересохшими губами. У него были синие глаза, рыжие брови и ресницы, из-под фуражки выбивались рыжие вихры.
— Не переживайте! Мы скоро вернёмся.
— Что же вы нас бросаете на произвол судьбы?! — в сердцах крикнула ему Матрёна. — Смотрите, мать неходячая, дети мал мала меньше! В селе остались одни бабы, дети и старики! Что мы будем делать?
— Простите!
Капитан резко развернулся и пошёл прочь. Но, сделав несколько шагов, обернулся, посмотрел на Матрёну своими ясными синими глазами и твёрдо произнёс:
— Обещаю вам, мы вернёмся. Мы обязательно вернёмся, — и ушёл к своим солдатам.
Матрёна долго смотрела ему вслед.
— Так что, вертаемся или нет? — спросил её сидевший на козлах сосед.
— Разворачивайся! — скомандовала Матрёна.
В глазах у неё стояли слёзы.
Эпизод 2. Красные сапожки
С августа враг непрерывно бомбил село. Приходилось прятаться в подвале, там постоянно держали матрасы, одеяла, воду и свечи.
В конце августа местные власти по приказу сверху начали сооружать стокилометровый противотанковый ров. Жителей Томаровки согнали на работы. Послали на это строительство и Матрёну, и она несколько дней рыла землю вместе с односельчанами, питаясь одной похлёбкой. А ночью, как и все, там же засыпала — прямо на голой земле, подложив руку под голову. И когда она уже совсем обессилела и даже думала, что умрёт от изнеможения у этого рва, председателю колхоза удалось вызволить её оттуда: сельские власти наконец приняли во внимание, что на руках у неё была неходячая мать и четверо малолетних детей, которые не могли сами заботиться о себе.
Измученная и грязная, Матрёна вернулась домой, когда Ваню нужно было собирать в школу. Но занятия продлились недолго, всего несколько дней, а потом школа закрылась: фронт быстро приближался к Томаровке.
Сооружение противотанкового рва закончили в конце октября. Но все труды оказались напрасными: Красная армия сдала позиции практически без боя.
В учреждениях и на предприятиях царил хаос: все готовились к эвакуации, вывозили сотрудников, оборудование, архивы, повсюду полыхали костры — жгли ненужные бумаги.
Перед уходом наши части вывезли всё оборудование, а технику, которую не успевали или не могли вывезти, уничтожили. Были взорваны железнодорожные мосты, ТЭЦ, крупяной завод, подожжён белгородский элеватор. Бетонные чаны мясокомбината, в которых подолгу хранилось мясо, были залиты керосином. Также были полностью опустошены продуктовые склады, а колхозные стада вывезены в тыл. Никто не думал о том, как будет во время немецкой оккупации выживать население. Продукты мгновенно исчезли с прилавков и тут же появились у перекупщиков, но уже по баснословной цене. Начался натуральный обмен. Городским жителям, у которых не было подсобных хозяйств, грозила голодная смерть. Те из них, кто имел сельские корни, возвращались в свои села, деревни и хутора.
Зерно на подожжённом элеваторе тлело ещё долго, жители ходили на пожарище, собирали обгоревшее и пропитанное бензином зерно и днями вымачивали его, чтобы приготовить попахивающие гарью, но всё же съедобные лепешки. Мясо из бетонных чанов, залитое керосином, тоже доставали, вымачивали и готовили. Если во время бомбёжки погибали лошади, всё мясо с них срезали до костей, на дорогах оставались лишь голые скелеты.
Наступала разруха, о которой Матрёна знала лишь по рассказам родителей и собственным отрывочным детским воспоминаниям о Первой мировой и Гражданской войнах. Однако её мать была на удивление спокойна.
— Не накручивай себя, дочка! — строго говорила Никитишна, лежа на пуховой перине. — Не впервой немца будем встречать. В восемнадцатом году стоял у нас немец семь или восемь месяцев — с марта по ноябрь. Только в конце ноября наши части его выбили из села. Тебе тогда три годика с небольшим было, не помнишь ничего, наверное.
— Не помню, мама! — подтвердила Матрёна. — И как вам жилось всё это время? Страшно было?