— Можно, мы с ней? — спросил Ваня.
— Можно!
Дети стайкой выбежали на улицу.
Пришла Настёна, принесла заранее приготовленное приданое для младенца: распашонки, чепчики, несколько фланелевых пелёнок.
— Где же ты такую красоту взяла? — восхитилась Матрёна, рассматривая отделанный яркой тесёмкой батистовый чепчик.
— Нашла в бабушкином сундуке немного батиста и фланель, — засмущалась Настёна.
— Сама, что ли, всё пошила?
— Да что там шить! Одна забава.
Младенца принарядили. Приданое у него, конечно, имелось, но это были вещички, которые когда-то носила Аня, а потом за ней донашивала Валя, — застиранные тряпочки. Обновки от Настёны пришлись как нельзя кстати.
Наряженный младенец зашёлся в плаче, и Матрёна приложила его к груди. Дети расположились рядом с ней на кровати. Матрёнина мать, Биджика и Настёна присели чуть поодаль на табуреты и с благостными лицами наблюдали за тем, как новорождённый сосёт материнскую грудь.
А лю-лю-лю-лю-лю-лю,
А бай-бай-бай-бай-бай-бай,
И приехал балабай.
У балабаечкю играть,
Унучика забавлять.
А лю-лю-лю-лю-лю-лю,
А бай-бай-бай-бай-бай-бай,
Живе барин на краю.
Он ни беден, ни богат,
Полна горенка ребят,
А лю-лю-лю-лю-лю-лю,
А ну-ну-ну-ну-ну-ну,
Полна горенка ребят.
Все по лавочкям сидят,
Кашку с маслицем едят.
А между тем на фронте снова активизировались боевые действия: дороги подсохли, и мужчины могли продолжать войну.
Эпизод 25. Курская битва. Начало
Томаровка располагалась примерно в пятнадцати километрах от линии фронта — южного фаса Курского выступа или Курской дуги — и имела стратегическое значение для немецкого наступления как железнодорожный узел, через который войска перебрасывались к месту боевых действий. Село было отмечено на всех немецких картах. Через слободу, как по старинке называли Томаровку местные жители, к фронту постоянно двигались моторизованные колонны и пехота, а в начале июля пошли и танки. Слобожане с любопытством и тревогой наблюдали, как по просёлочной дороге, поднимая клубы пыли, тяжело ползли новейшие германские «Тигры» и «Пантеры» — что-то грядёт!
Матрёна с детьми тоже смотрела с тревогой из-за забора на танковые колонны, идущие на север — им не было конца. Ваня и Сёма весело подпрыгивали и изображали, что стреляют по танкам из автоматов.
— А ну-ка, марш домой! — скомандовала Матрёна и быстро завела детей в сени.
Её испугал вид неприступных бронированных махин: «Тигр» показался ей размером с паровоз. Она вдруг представила, что один из танков поворачивает зияющее дуло огромной пушки в сторону её дома и делает залп. И вот уже дома нет — ни крыши, ни стен, ни крыльца, а только груда обуглившихся развалин, на которых то тут, то там вспыхивают языки пламени.
В самом начале войны Матрёна видела руины дома, в который попала немецкая бомба. Эта картина запала ей в память. Страх был настолько сильным, что Матрёне стало дурно. Дрожащими руками она налила себе стакан воды, но пить не смогла — спазм перехватил горло. Она опёрлась обеими руками на стол и склонилась над ним. На лбу у неё выступил холодный пот.
— Что с тобой, дочка? — спросила мать. — Тебе плохо, что ли?
— Да, плохо! Эти немецкие танки — они такие страшные, одним выстрелом могут снести дом, — Матрёна страдальчески посмотрела на мать. — Мне прям картина привиделась, как наш дом рушится и горит.
— Так, присядь, успокойся, никто не будет стрелять в наш дом. Танки идут на фронт. Пусть там и воюют. Попей водички, успокойся.
Никитишна подошла к люльке:
— А кто это у нас тут такой маленький, ручками-ножками машет, ротик открывает? Пойдём мамку успокаивать?
Она осторожно вытащила младенца из люльки и поднесла к дочери:
— Смотри, мамка, кто к тебе пришёл!
Матрёна взяла младенца на руки и приложила к груди. Но он не хотел брать грудь и неотрывно смотрел на Матрёну своими слюдяными глазками, делая смешные движения губами — как будто что-то хотел ей сказать. Матрёна улыбнулась сынишке, и её отпустило.
Иногда Матрёна вечерами ходила к Биджике — немного отдохнуть от своего кагала. Туда же иногда заглядывал и дед Федот. О том, что Матрёна родила ребёнка от немца, ему предусмотрительно не говорили.
— Ну что, девки, видите, что творится? — глаза у деда горели.
— А что творится? — спросила его Биджика.