Матрёна обвела глазами всех, кто был рядом с ней, чтобы запомнить лицо каждого: потемневшее от возлияний морщинистое лицо деда Федота, на котором расплывалась глупая детская улыбка; благостный лик матери — та шевелила губами, будто читала молитву; скуластое лицо Вани — он очень вытянулся и стал похож на умершую сестру; остренькое личико Сёмочки — он уже почти догнал брата, но черты у него отцовские — хоть бы не стал таким же проходимцем, как тот; бледное личико Валюши — ей уже пять, но на вид можно дать три, такая она маленькая и худенькая; ангельский лик Анечки — она вытянулась и стала похожа на мальчика, жаль, что ей, как и всем детям, пришлось остричь волосы, какие же у неё были красивые кудри и как их любил Ханс...
Воздух всё ещё был пропитан дымом и гарью, но дышать было можно. Расходиться не хотелось. Все присели на траву. Дед Федот развёл костёр и стал греть в котелке воду для травяного чая. Подошли соседи — пожилая бездетная пара: Митрич и Алексеевна. Свет от костра падал на их исхудавшие, но радостные лица. Дед снял котелок с огня.
— Аньк, — позвал он девочку. — Сбегай в избу, принеси чайник и кружки для всех.
Девочка радостно побежала исполнять поручение. И вот уже дед заваривает чай в большом эмалированном чайнике.
— Это самый счастливый день в моей жизни! — дед любил произносить пафосные тирады на публике. — Даже в 1917 году, когда мы дали залп по Зимнему дворцу, я не радовался так, как сейчас!
— Давай неси свой наградной пистолет, попалим в небо! — перебил его Митрич.
— И то правда! Как же без салюта?!
Дед сбегал к себе, благо жил недалеко, а вернувшись, показал всем чёрный пистолет с тонким длинным дулом.
— Дед Федот, он у тебя боевыми патронами заряжен? — спросил его Ваня.
— А как же! Конечно, боевыми, затыкайте уши! — дед поднял пистолет над головой и, направив его в небо, нажал на спусковой крючок.
Раздался выстрел, и в ту же секунду дед пошатнулся, пистолет выпал из его руки. Старик упал как подкошенный, а на его рубахе стало проступать тёмное пятно. Минуту висела тишина. Потом женщины истошно закричали, Митрич бросился к распростёртому телу, прощупал пульс, и, повернувшись к присутствующим, с удивлением сказал:
— Преставился!
В полной тишине прозвучал голос Сёмы:
— Дед Федот сам себя убил?
— Нет, — ответил Митрич.
— Его убил кто-то другой? — не унимался мальчик.
— Нет, никто не хотел его убивать. Это шальная пуля, сынок. Такое бывает на войне.
На Томаровку спускалась ночь. Звёзд не было видно, небо всё ещё было затянуто дымом. Лишь луна мгновениями проглядывала сквозь редкие прорехи, чтобы осветить распростёртое на траве тело и стоящих вокруг него людей, которые, оплакивая умершего, не могли перестать радоваться тому, что враг изгнан с их земли.
Эпизод 27. Метрика
С приходом советских войск жизнь в Томаровке оживилась. Заработало радио, люди жадно слушали сводки информбюро, собираясь у громкоговорителя на центральной площади, дружно ходили на общественные работы — расчищать дороги, разбирать завалы, оставшиеся после жестоких боев за слободу, ремонтировать то, что можно было восстановить. Чувствовалось радостное единение, работа спорилась, хотя все по-прежнему недоедали. Девчата строили глазки солдатикам. Менялись вывески на учреждениях, восстановили работу органы советской власти.
Но была и другая сторона этой локальной победы: военные и сотрудники НКВД занялись выявлением предателей и пособников нацистов. К числу последних относились не только те, кто прямо участвовал в преступлениях на оккупированных территориях, занимал ответственные должности в оккупационной администрации или работал на врага, но и женщины, вступавшие в близкие отношения с немецкими солдатами и офицерами. Их ждала горькая судьба.
Однажды вечером к Повалихиным ввалилась встревоженная Настёна:
— Надо срочно поговорить, — бросила она с порога, не здороваясь. — И без свидетелей.
— Дети, марш на улицу! — скомандовала Матрёна.
— Мы не хотим, — завредничала Аня. — Мы так хорошо играем тут, а там дождь!
— Ладно, посидите в сенях. У нас важный разговор.
Дети нехотя перебрались в сени.
Женщины присели за стол, придвинули стулья поближе друг к дружке.
— Дела серьёзные, — быстрым шёпотом начала Настёна, которая теперь работала в сельсовете. — Особисты ищут баб, которые сожительствовали с немцами, буквально по дворам ходят. Расправу чинят скорую: на днях отправили в расход беременную от немца. Увели к оврагу в одной рубахе. Информация точная. Слышала от самого председателя. Баб, которые нарожали немчиков, отправляют в лагеря, а детей — в детдома.