Матрёна в ужасе закрыла лицо руками, под ложечкой засосало, резануло слово «немчик» — было в нём что-то уничижительное. Её мать, присутствовавшая при разговоре, запричитала:
— Ох, что же делать, что же делать?! — и со слезами на глазах посмотрела на Матрёну.
— Ты меня спрашиваешь? Я не знаю, мама! — Матрёна вскочила, быстро подошла к люльке, схватила Андрейку и прижала его к себе.
— Тише! Сядь! — приказала Настёна. — У меня есть одна мысль. Надо попросить председателя сельсовета, чтобы он выписал метрику Андрейке задним числом, ну, будто тот родился до войны.
— Да кто ж поверит, что четырёхмесячный ребёнок родился до войны? — подняла глаза Никитишна.
— Ну, был зачат до войны, а родился, скажем, в апреле сорок второго, а не сорок третьего. Петра же в июле сорок первого забрали?
— В июле, — отозвалась Матрёна.
— Ох, не пойдёт Михаил Петрович на подлог, он человек принципиальный, — возразила мать.
— Сейчас много баб приходит за метриками на детей, рождённых в оккупации, на самих детей вообще никто не смотрит, все истощённые, пойди пойми, кому сколько, — парировала Настёна. — Нужно просто привести свидетелей, которые подтвердят, что ребёнок родился, например, в прошлом году. Бабка Биджика подтвердит, что приняла роды, я засвидетельствую, Наташу Ширяеву ещё позовём, она хорошая, согласится подтвердить.
— Ой, не знаю, не знаю, — Никитишна сидела со страдальческим выражением лица. Ей снова, как тогда, после гибели мужа, хотелось лечь в кровать, накрыться лоскутным одеялом и не вставать никогда, предаваясь своему горю.
— Подруга, ты бумажки нужные собери, свидетельство о браке, что там ещё у тебя есть, — обратилась гостья к Матрёне. — Я сейчас сбегаю к Наташке и бабке Биджике. Действовать надо быстро. Времени на слёзы и причитания нет.
Утром Матрёна, Настёна и Наташа Ширяева молча сидели перед кабинетом председателя сельсовета Михаила Петровича Старосельцева, однорукого героя гражданской войны. В кабинете у председателя была бабка Биджика.
— Нет, нет и нет! — отмахивался одной рукой председатель. — Подлогом заниматься не буду. Ты под трибунал меня хочешь подвести?
— Михаил Петрович, мы с тобой прожили жизнь, а тут женщина молодая, своих троих воспитывает да ещё двоих сирот от умершей сестры. И мать у неё больная. Ну, пристал немчура, навалился, вытравить плод не получилось, вот и родила. Ну, сжалься над ними! Все ж пропадут, все!
Михаил Петрович зло смотрел на знахарку, от напряжения у него начал подергиваться глаз.
— Не хочешь, значит, помочь? — вызывающе спросила его Биджика.
— Не могу! — выдавил председатель.
— А если я напомню тебе, как ты просил меня спасти твою жёнушку, которая умирала от родовой горячки? Как боялся, что останешься с четырьмя малолетками на руках? Я спасла. И как ты мне потом клялся, что теперь навеки мой должник. Пришло время рассчитаться, председатель.
— Свидетели надёжные есть? — после долгой паузы произнёс Михаил Петрович.
— А как же!
Бабка быстро подбежала к двери и распахнула её:
— Заходите, бабоньки! — громко позвала она и незаметно подмигнула Матрёне, которая зашла последней.
Матрёна до последнего не верила, что всё происходит наяву и председатель выписывает метрику Андрейке.
Михаил Петрович прижал край бумаги пресс-папье и стал медленно заполнять её, потом осторожно промокнул, помахал бумагой в воздухе и, убедившись, что чернила просохли, поднялся из-за стола:
— Поздравляю с рождением нового гражданина Союза Советских Социалистических Республик Повалихина Андрея Петровича, — торжественно произнёс он, не глядя на Матрёну, и протянул ей метрику.
Матрёна встала, чтобы взять бумагу. Женщины заулыбались, переглядываясь.
— Спасибо, Михаил Петрович! — поклонилась Матрёна председателю. — Век не забуду!
— И чтобы никаких разговоров на эту тему. Никогда. Никому. Иначе и себе навредите, и мне. Ясно? — хмуро произнёс председатель.
— Ясно, — хором ответили посетительницы и, пятясь, вышли из кабинета.
Эпизод 28. Мирные будни
Фронт всё дальше отодвигался от Томаровки в сторону Украины, но о возвращении мирной жизни — той, что была до войны, — говорить не приходилось.
На улицах было полно военных, действовал комендантский час. Эйфорию первых дней, когда в слободу вошли наши части, сменили повседневные заботы и тяготы, которые были всё теми же, что и во время оккупации: как найти средства для жизни и где добыть еду.