Настёна вдруг почувствовала острую жалость к этому рослому и некогда сильному человеку, которого тяжёлые ранения и несколько операций сделали абсолютно беспомощным. Она присела на край его кровати и осторожно поправила одеяло, которое сползло с его плеча. Его веки вздрогнули, он медленно открыл глаза — они у него были синие, с поволокой. И если что и было в нём живого, так только эти синие глаза. Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и Настёна поняла, что пропала.
— Владислав, — мужчина вытянул из-под одеяла худую руку. Голос у него был низкий, волнующий. — Можно звать просто Владик, — он попытался улыбнуться.
— Настёна, — произнесла она чужим голосом и осторожно пожала его руку. Во рту у неё пересохло.
Он продолжал держать её руку в своей:
— Настя, значит, Настенька. Спасибо, что взяла меня к себе!
— Не стоит благодарности, — ответила Настёна. — Сейчас все раненых разбирают по домам. В госпитале новых класть некуда.
От долгого рукопожатия по её телу разливалось тепло.
— Всё равно спасибо. Настенька! Попасть к такой красивой хозяйке — большая удача!
«Боже ж мой! — поразилась Настёна. — В чём душа держится, а туда же!» Но руку не убирала, и ей было приятно, что этот ясноглазый человек с глубоким, низким голосом считает её красивой.
— Кушать будете?
— Меня в госпитале покормили. И называй меня, пожалуйста, на «ты».
— Кушать будешь? — переспросила, волнуясь, Настёна.
— Настенька, я же сказал тебе, что не буду. Я сыт. А вот от баньки бы не отказался. Растопишь баньку, Настенька? — от его волнующего голоса по телу Настёны пошли вибрации.
— Растоплю, — ответила она. — А как же ваши раны? То есть твои раны.
— Раны забинтуешь получше и постараешься их не мочить. А банька мне ох как нужна! Это будет самое лучшее лечение! — и Владик весело подмигнул Настёне.
Настёна не могла дождаться следующего дня, чтобы рассказать о случившемся Матрёне. Они присели на крыльце, Настёна достала папироску — за время войны она пристрастилась к курению.
— Дотащила его до баньки с трудом. Он хоть и худой, но тяжёлый страшно. Говорит, кости у него тяжёлые.
— Ну и как в баньке? Помыла его?
— Помыла! — Настёна заулыбалась.
— Чё улыбаешься? Неужели приставал?
— Не просто приставал…
Настёна наклонилась к Матрёне и шепнула что-то ей прямо в ухо. Та отпрянула, округлила глаза, и обе расхохотались.
— То есть ходить он не может, а это самое может?
— Ещё как может!
Подружки снова расхохотались.
— А какое у него звание? Капитан?
— Хватай выше — майор! Из самой Москвы.
— Эх, подружка, увезёт тебя твой майор в столицу. Что я без тебя делать-то буду?
— Это ещё не скоро произойдет!
А у нас во садочку,
А у нас во зелёном,
Люшеньки люли,
Люшеньки люли,
Хорошо пташки поють,
Хорошо воспевають.
А я молоденька,
Всё красная девка.
И хочу скакати,
И хочу плясати.
А за те за скакушки
Меня батюшка бил, бил,
Не лёгким, тяжёлым
Платочком шелковым.
С того ж я побою
Три недели лежала,
Не пила, не едала,
С постель не вставала.
А у нас во садочку,
А у нас во зелёном,
Хорошо пташки поють,
Хорошо воспевають,
А я, молоденька,
Всё красная девка,
И хочу скакати.
И хочу плясати.
За те, за скакушки
Меня милый бил, бил,
Не лёгким, тяжёлым,
Поленом дубовым,
Я с того побою
Часу не лежала,
С постели вставала,
И пила, едала.
Эпизод 32. История Биджики
В ноябре Биджика заболела. Матрёна проведывала бабку, приносила ей еду, меняла бельё.
— Эх, Биджика! — сетовала Матрёна. — Всех лечишь, а себя не можешь!
— Видно, срок мой пришёл, — бабка, кряхтя, перевернулась на бок.
— Сколько ж тебе лет, если твой срок уже пришёл!
Бабка начала беззвучно шевелить губами:
— Выходит, что 65 лет мне. Я родилась в апреле 1879-го. Правильно я посчитала?