Я по садику ходила,
По зеленам гуляла,
Я диковинку видела:
У лугах девки играли,
С комарикам плясали,
Как комарь ногу изломил,
Все пальчики перетрушил.
Как я млада вскричала:
А подайте мне косаря
Рубить казнить комаря.
Отрублю ему голову
По самаю бороду.
Покатилась голова
Вдоль широкага двора
Под новаи ворота.
У ворот расте ковыла,
Там стояла жена,
Жена мужа продала,
Недорого увзяла,
Три с полтиннаю рубля.
Пётр никогда не был влюблён в Матрёну. Он был средним сыном в семье, и, чтобы жениться, ему нужно было построить свой дом. Но даже если бы он копил деньги всю жизнь, собрать на дом было нереально. Выход подсказала мать:
— Ищи девушку, у которой есть свой дом, женись и живи с ней в её доме.
— Идти в примаки и всю жизнь подчиняться чужим правилам? Это не по мне, — артачился Пётр.
— Тогда копи деньги, — отрезала мать.
Копить не получалось — не из чего было, да плюс к этому Пётр любил выпить и погулять. Когда он однажды на танцах встретил Матрёну, она не произвела на него большого впечатления: лицо приятное, а так — маленькая, бледнокожая, тщедушная. Пётр любил девушек ядрёных, как говорится, кровь с молоком. Но когда он узнал, что девушка живёт с неходячей матерью в собственном доме, который построил её отец — счетовод в местном колхозе, всё переменилось: Матрёна стала Петру интересна, и он сразу предложил ей замужество. Он думал, что девушка будет долго ломаться, но она неожиданно быстро согласилась.
Войдя в её дом, Пётр сразу установил свои правила, которые Матрёна безропотно приняла. Она всегда и во всем подчинялась Петру. Был, правда, один момент, когда Матрёна показала характер. Это произошло, когда внезапно скончалась её сестра, и племянники остались сиротами. Пётр хотел сдать мальчишек в детдом, но Матрёна упёрлась, мол, не отдам племянников в чужие руки. Пётр даже побил её за строптивость, но Матрёна стояла на своём и впервые за время их семейной жизни пригрозила, что выгонит Петра, если он будет препятствовать ей взять на воспитание сирот.
«Вот Бог, а вот порог!» — так и сказала! Конечно, у Петра были женщины на стороне — мужчина он был видный, но ночевать всегда приходил домой. Матрёна либо не знала о его похождениях, либо делала вид, что не знает.
На фронте у Петра тоже были женщины, нечасто, но были. Однажды он закрутил роман со связисткой, в госпиталях в него влюблялись медсёстры. В последнем госпитале, где он пролежал дольше всего, молоденькая сестричка сильно по нему убивалась. Сам Пётр никогда не убивался по женщинам. Стоило ему овладеть объектом вожделения, как он тут же терял к нему интерес. О своих победах он нередко рассказывал фронтовым товарищам. В Германии ему приходилось насиловать немок, делал он это с особым остервенением, но об этом не хотел вспоминать даже в мужском кругу. Хотя сам Пётр слыл гулякой, он никогда не простил бы измену жене, тем более с врагом. Пётр верил, что жена хранила ему верность. Она не была из числа тех женщин, про которых в деревне говорят «слабая на передок». И всё же мать заронила ему в душу зерно сомнения.
Эпизод 38. Расследование
Пётр постепенно привыкал к мирной жизни. Кое-что подремонтировал в доме, сходил на рыбалку с племянниками, перемигнулся с бывшими зазнобами — они его, как выяснилось, не забыли, и снова устроился в колхоз — трактористом. Председатель не посмотрел, что хромой, только и спросил Петра:
— Справишься?
— Справлюсь! — пообещал Пётр.
Но одна мысль всё время не давала ему покоя: его ли сын Андрейка.
Как-то в рабочий полдень он завёл разговор с мужиками о том, долго ли в его доме стояли немцы, что им жёны про это рассказывают.
— Ты к чему это, Петро? — перебил его старик Семёныч, который участвовал ещё в Первой Мировой войне и которого по возрасту не должны были брать на фронт в 1941-м, но он каким-то образом обманул призывную комиссию и прошёл всю войну без единого ранения.
— Да так, сомнения некоторые есть… насчёт Андрейки.
Мужики разом умолкли.
— Во время оккупации почти во всех домах стояли немцы, — начал после паузы спокойным голосом Семёныч. — Покажи мне лучше такой дом, где они не стояли. И подумай о том, что мы баб своих бросили без защиты на целых два года. Как они выживали, как детей растили — одному Богу известно. Мы их предали, Петро. Поэтому спрашивать с них ничего не можем.