Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»
Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».
Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.
Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.
Пётр скомкал письмо, положил его на металлическую тарелку, зажёг спичку и поднёс её к бумаге. Она вспыхнула и быстро сгорела в сухом воздухе. Пётр ещё раз посмотрел на фотографии. На первой, в гимнастерке, была его Машенька — сестричка, которая скрашивала его госпитальные будни. Пётр улыбнулся ей. Со второй фотографии на него смотрела накрашенная городская модница, которая, не найдя себе жениха на своих Северах, вдруг вспомнила о деревенском увальне, ублажавшем её на войне. Пётр поджёг обе фотографии и, не отрываясь, смотрел, как, сгорая, сворачивалась фотобумага, пока она не превратилась в пепел.
Утром Матрёна обнаружила на столе металлическую тарелку с пеплом. Поковыряв его ножом, она нашла один недогоревший уголок фотографии с логотипом фотоателье и улыбнулась сама себе.
Эпизод 43. Травля
Ваня не продержался в ремесленном училище и года — попал в трудовую колонию. Матрёна ездила к нему, отвозила передачи, племянник общался с ней озлобленно, как будто и не жил никогда под крышей её дома и не ел из её рук. Матрёне это было очень обидно. Она продолжала любить племянника и заботиться о нём в память об умершей сестре. Но любви в её сердце с каждым годом становилось всё меньше.
Выйдя из трудовой колонии, Ваня недолго пробыл на свободе: опять связался с плохой компанией, участвовал в ограблении квартиры местного чиновника и попал за решетку — на этот раз в настоящую тюрьму. Но за время короткого пребывания дома успел нагадить Андрейке: с его подачи дети на улице снова стали дразнить мальчика немчурой, а взрослые начали перешёптываться о тайне его происхождения.
На самом деле слухи о том, что Матрёна родила Андрейку от немецкого офицера, не прекращались никогда, просто иногда они затухали, а иногда вспыхивали с новой силой за неимением других поводов для обсуждения. Даже тот факт, что Андрейка рано пошёл в школу, учился на отлично и в восемь лет после экзаменовки был переведён в пятый класс, слобожане толковали в пользу его немецкого происхождения, мол, у нас в слободе сроду таких умных детей не было — явно немец.
Матрёна, как могла, утешала Андрейку, объясняя ему, что из-за его школьных успехов другие дети всегда будут ему завидовать и говорить про него гадости, поэтому надо быть сильным.
Андрейка рос атлетически сложенным мальчиком. За исключением слабого зрения и альбинизма, в физическом плане он ничем не отличался от сверстников, а в чём-то даже превосходил их.
Родные сёстры Андрейки и его двоюродный брат Сёма любили его и всегда становились на его защиту. Андрейку также поддерживали бабка Биджика и соседка Настёна, которые нянчили его с пелёнок.
Был у Андрейки и ещё один серьёзный защитник: директор школы Семён Степанович. Он видел в мальчике огромный потенциал и считал своим долгом помогать ему. Семён Степанович научил Андрейку играть в шахматы, и тот за короткое время достиг невероятного мастерства, начав обыгрывать директора, который считался в округе непревзойдённым игроком. «Научил на свою голову!» — шутил Семён Степанович. Иными словами, у Андрейки был свой круг людей, которые любили и поддерживали его. Что касается Петра, тот всегда был суров с мальчиком, хотя руку на него никогда не поднимал. Впрочем, сельские мужики редко проявляют сентиментальность в общении с сыновьями.