Матрёна опрокинула стопку и, ни на кого не глядя, вышла из клуба. Там надолго воцарилась гробовая тишина.
— Простите её! — послышался голос Петра. — Она мать, сына потеряла. Разум помутился от горя.
Эй, вы, кумушки, голубушки мои,
Да вы, сестрицы-подруженьки,
Эх, да лёли, лёолюшки,
Эх, и лёли, лёли, лёлюшки,
Эх, вы, сестрицы-подруженьки,
Ой, победные головушки,
Вы придите, посидите у меня,
Про мое горе подумайте,
И ещё побалакайте
Про мое горе-несчастьице,
Великое бесталаньице.
Со востоку буен ветер уставал,
Широко мои ворота растворял,
Широки мои притворчастые,
А другие востекольчатые,
Подворотенка откинута была,
Сера утица с двора сошла,
Да с малыми деточками,
Со белыми голубяточками,
Со малыми лебедяточками,
И вутушка, моя вутушка,
У Петеря на боярском на дворе
Мастера были ласковые,
Мастерицы приветливые.
Приветили мою вутушку
Под святыми в укутушку.
Против печки, на лавочке,
На тесовой короваточке
Моя вутушка приветливая,
Через перушко серебряное,
Через друго позолоченое.
Эпизод 48. Внук
В один из июньских дней во двор Повалихиных зашла молодая слегка располневшая женщина в белой косынке. На руках она держала крепко спелёнутого ребёночка. Матрёна, услышав стук калитки, вышла на крыльцо и не поверила своим глазам. Ей навстречу, улыбаясь, шла Алла с младенцем на руках.
— Батюшки святы! — всплеснула руками Матрёна. — Петро, Петро, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!
Пётр, сильно прихрамывая, вышел на крыльцо.
— Ну, здрасьте, мама с папой! — весело произнесла Алла.
Когда-то Андрей сказал ей, что после замужества она должна будет называть его родителей отцом и матерью, так принято на селе.
— Здравствуй, дочка! — радостно откликнулись Пётр с Матрёной. — Проходи в дом!
Ребёночка положили на широкую лавку, распеленали. У него были белые, как сметана, волосы, такие же белые бровки и реснички и прозрачные серо-голубые глаза. Никто не задавал вопросов, кто его отец, это и так было понятно.
— Сколько ему? — спросила Матрёна.
— Пятнадцатого июня будет месяц.
— Как назвала? — поинтересовался Пётр.
— Андрейка, — ответила Алла.
Матрёна обняла её.
— Кормишь сама?
— А то! — засмеялась Алла. — Видите, какие груди огромные — полные молока.
Андрейка раскричался, и Алла села его кормить. Матрёна не сводила с них счастливых глаз.
— Как ты жила всё это время, дочка? — спросила она, когда Алла покормила сына.
— Я живу с Андрейкой, снимаю комнату. От отца ушла, денег у него брать не хочу, хочу быть независимой. До декрета работала на стройке бригадиром. Зарплата хорошая. На жизнь хватает.
— Что же ты раньше не приезжала, дочка? Мы бы тебе помогли! — Матрёна осторожно взяла у Аллы ребёнка.
— Да как-то всё сложно было. Надо было прийти в себя после смерти Андрея, опять же беременность, работа.
Матрёна вздохнула:
— А сейчас как предполагаешь жить?
— Хочу отдать Андрейку в ясли и снова выйти на стройку.
— Дочка, может, ты нам внука оставишь? — неожиданно предложил Пётр. — А сама езжай учиться в Москву, в архитектурный. Думаю, Андрей был бы рад такому раскладу. Поработать всегда успеешь. А учиться надо по молодости.
— А вы что думаете, мама?
— Я думаю, это хорошая идея, — откликнулась Матрёна. — Пятерых подняли, поднимем и шестого.
— Я подумаю, — улыбнулась Алла.
— Подумай, конечно. А сейчас иди, отдохни, если хочешь!
— Я бы прогулялась!
— Так прогуляйся, а мы с Петром присмотрим за Андрейкой.
Молодая женщина в белой косынке вышла за калитку и повернула в сторону поля. Было время косьбы, и повсюду пахло свежескошенным сеном. Женщина нашла в поле то место, где они с Андреем впервые познали друг друга, легла на траву, широко раскинула руки и направила взгляд своих фиалковых глаз в бездонное июньское небо.