Смущенный Шереш за соседним столом пробормотал в свое оправдание:
— Твоя Магда тоже на кухне работает…
— Ладно вам! На завтра обещан хороший обед, — сообщил уже успевший загореть на первом солнышке здоровяк Эрхард. — Эту неделю мы работали просто как проклятые. Неужели нам не заплатят к празднику денег и не дадут нажраться вдоволь? Я тогда не прощу этого русским.
После обеда Штребль хотел было пройтись по лагерю, но вдруг почувствовал страшную слабость и головокружение.
— Идите-ка ложитесь, — приказал Бер. — Вы белы как мел. Видно, рано вас выпустили из госпиталя.
Штребль снял ботинки и покорно лег.
Новые порядки в комнате внесли некоторые неудобства: раньше, придя с работы, можно было плюхнуться прямо на нары, иногда даже не раздеваясь. Теперь на чистой, заправленной постели валяться было запрещено. Комбат следил за этим лично.
За время отсутствия Штребля к ним подселили трех крестьян из второй роты.
— Хорошо работают, — пояснил Бер. — Это Рудлёф и два брата Ирлевеки. Знаете, такие длинные, усатые верзилы. У меня уже пропал складной ножик с вилкой, — он тяжело вздохнул.
— Не люблю я бёмов, — признался Эрхард. — Постоянно они толкутся у кухни, клянчат и ждут, когда кухарки пойдут помои выплескивать. Тотчас кинутся все, как собачья свора, и готовы из-за каждой кости передраться. Можно подумать, они голоднее нас. Мы-то ведь не идем на помойку.
— Может, скоро пойдем… — тоскливо проговорил Бер. — Неужели нас никогда не отпустят домой? Я просто с ума схожу при этой мысли…
— Успокойтесь, старина, — дрогнувшим голосом отозвался Штребль, — этого не может быть.
Пришли бёмы. Все трое похожие друг на друга — высокие, усатые, хмурые. Не поздоровавшись, прошли к своим кроватям, порылись под ними, вытащили оттуда плохо промытую посуду и ушли за обедом. Минут через пятнадцать вернулись. Принесли суп и кашу, слитые вместе, сели спиной к остальным и принялись молча хлебать. Съев все до последней капли, достали из-за пазухи куски хлеба и съели его всухомятку. Потом стали не спеша раздеваться. Грязные постолы и вонючие портянки бросили под койку.
— Почему они не носят ботинки? — шепотом спросил Штребль у Бера.
— Предпочитают ходить с мокрыми ногами, а казенную обувь припрятывать.
Бёмы невозмутимо продолжали раздеваться, беспрестанно почесываясь. На шее у них болтались засаленные черные платки, от меховых жилеток несло сырой овчиной. Оставшись в одних холщовых рубахах, они извлекли из-за пазухи по несколько картофелин и, не очистив их, начали крошить в закопченные котелки. Долив воды и густо посолив эту стряпню, бёмы притащили со двора щепок и, разведя огонь в голландской печи, сунули туда все три котелка. Усевшись на пол перед огнем, они нетерпеливо глядели на закипавшую воду.
— Теперь ты должен мне уже пять картофелин, — тихо сказал один из Ирлевеков своему брату.
Тот молча кивнул и подбросил щепок в огонь.
— Откуда у них картошка? — снова шепотом спросил Штребль.
— Когда ведут домой, клянчат у каждых ворот. Русские подают им.
Когда похлебка сварилась, бёмы с жадностью расправились с ней, даже не дав ей немного остынуть. Потом старший Ирлевек спросил:
— Сварим еще мамалыги, пока в печи есть огонь? Появился на свет грязный мешочек с кукурузной мукой. Опять закипели котелки. Заварив жидкую кашу, бёмы снова принялись за еду.
— Долго они будут жрать? — вполголоса проворчал Раннер. — Чтоб они лопнули, грязные свиньи!
Съев мамалыгу, крестьяне спрятали котелки под кроватью, накинули на рубахи грязные куртки и ушли.
— Пошли на кухню отбросы клянчить. Они никогда не нажрутся, сколько им ни дай! — теперь уже громко сказал Раннер.
Папаша Лендель, старший по комнате, недовольно заметил:
— Мне от них одни неприятности, ничего не хотят признавать, разбрасывают всюду свои грязные портянки и обувь. Посмотрите на их наволочки: три дня, как сменили белье, а они уже черные.
Отдохнув, все начали заниматься туалетом — брились, умывались, переодевались в чистое платье. Вечером должен был собраться аппель[1].
Вебер заглянул в комнату и многозначительно улыбнулся.
— Халло! К вам гостья, — он распахнул дверь.
На пороге стояла смущенная Тамара. Штребль поспешно запахнул рубаху на волосатой груди. Бер сконфузился и прыгнул в нижнем белье под одеяло.
— Еще раз здравствуйте, — сказала Тамара. — Я принесла вам ваши талоны, ведь завтра праздник… Только что получила их в конторе.