— Что ты так боишься отпилить лишнее полено? — как-то спросил он Ирлевека.
— А зачем? — невозмутимо отозвался бём. — Хлеба мне за это не добавят.
Штребль с презрением посмотрел в пустые синие глаза. Он знал, что хлеба Ирлевек съедает побольше многих. Жена этого верзилы, маленькая невзрачная крестьяночка, мыла на лагерной кухне посуду и весь свой хлебный паек тащила мужу, которого обожала. Он же был к ней совершенно равнодушен. Несколько раз эта бесцветная мышка отпрашивалась с работы и приходила к мужу в лес, чтобы побыть с ним наедине. Но Ирлевек даже не считал нужным доставить ей это маленькое и вполне законное удовольствие.
— Ты что, не понимаешь, зачем она к тебе пришла? — не выдержав однажды, спросил его Штребль.
Бём нагло усмехнулся и ответил:
— Было время, женщины уходили от меня шатаясь. А теперь я сам буду шататься, если стану возиться с женщиной.
— Вот скотина проклятая! — почти вслух пробурчал Штребль. — Кроме собственного брюха, ничего его не волнует…
Вскоре Ирлевек повадился побираться в ближайшей деревне. Его длинным ногам ничего не стоило отмахать в обеденный перерыв три километра туда и обратно. Возвращался он с мешочком, полным кусков хлеба и сырых картофелин. Талоны же, заработанные на дополнительный обед, потихоньку продавал в лагере. Когда ему удавалось особенно много выклянчить, он продавал и те талоны, которые полагались на обед, завтрак и ужин. В лагере был уже свой прейскурант: обед — семь рублей, завтрак и ужин — по четыре, обед по талону — пять, хлебный паек — двадцать рублей. Бём заметно похудел и работать стал как-то вяло.
— Умышленно в дистрофию себя вгоняешь? — поинтересовался Штребль.
— Осенью пойдет эшелон в Румынию, — ответил Ирлевек. — Больных и слабых отправят домой.
— Будь спокоен, тебя не отправят!
Бём лишь исподлобья тупо посмотрел на Штребля.
В начале июля жара стояла страшная. Штребль стал худ и черен как грач. Вечером он с наслаждением мылся в ручье и тут же стирал себе рубашки.
— Вы нехороший! — услышал он сзади ласковый голос. Это была Роза. — Почему вы не приносите мне свое белье? Я бы сама его выстирала. Ведь я еще ваша должница.
У Розы было свежее загорелое лицо, ее карие глаза приветливо щурились. Она взяла из рук Штребля мокрую рубашку и, наклонившись к воде, принялась стирать. Он заметил, что ее похудевшая фигура стала почти девичьей. Почувствовав его взгляд, она обернулась и доверчиво улыбнулась яркими, пухлыми губами. «Видно, я сильно сдал, если почти равнодушно гляжу на женщину», — подумал Штребль. Но тут же поймал себя на том, что лжет сам себе: мысли о Тамаре постоянно волновали его, он порой даже не мог работать, а по вечерам его одолевали сладкие, несбыточные мечты. Вместе со страданиями они приносили ему, впрочем, и огромное наслаждение. «Если бы вместо Розы здесь была она, я не был бы так спокоен», — мрачно решил он.
13
Подошла сенокосная пора. Татьяна Герасимовна металась как угорелая: надо было начинать косьбу одновременно на трех участках. Не хватало людей, лошадей, инвентаря. Она решила просить у Хромова немцев и послать их вместе с Тамарой и Власом Петровичем на самый дальний участок. Хромов долго не соглашался, стращал ее военным трибуналом, если немцы разбегутся.
— Ладно, ладно, — только посмеивалась Татьяна Герасимовна, — сама упущу, сама и поймаю. Не накосим сена, тебе же зимой скакать не на чем будет.
После разговора с Хромовым вечером она зашла к Черепановым. Тамара и Лаптев сидели за столом над книгой, почти касаясь головами.
— Здорово живете, — с усмешкой сказала Татьяна Герасимовна. — Неспроста ты, Петр Матвеевич, глаз не кажешь. Астрономию, что ль, изучаете?
— Я заходил несколько раз… — Лаптев смущенно поднялся из-за стола. — Вас дома не было. А мы тут с Тамарой немецким языком занимаемся.
— Гундят, гундят до полуночи, — пожаловался Василий Петрович, — а утром Томку не добудишься.
Сели пить чай со свежими ягодами. Самовар вовсю фырчал на столе, а в стекло билась крупная ночная бабочка. Василий Петрович стряхнул ее в ладонь и выбросил в форточку.
— Окна не открываем: комарье одолело. По ночам тепло. Теперь травы пойдут.
— Собирайся на покос, Тома, — сказала наконец Татьяна Герасимовна. — Забирай немцев и айда за Малиновую гору!