— Мамка, ты мне платьице шьешь? — подойдя к ней, спросила Нюрочка.
— Нет, дочка, это себе… — дрогнувшим голосом ответила Татьяна Герасимовна.
Она достала несколько метров розового ситца, накроила наволочек, потом скроила себе нижнюю сорочку. Вместе с бельевым попались синие мужские рубахи. Она поглядела на них и долго потом не могла вдеть нитку в машинную иголку.
Мать с Аркашкой возвратились поздно, голодные, усталые. Нюрочка уже спала.
— Здорово живете, она здесь портняжничает! Нашла время! Что ж ты пособлять нам не пришла? Насилу ведь догребли, — обрушилась мать на Татьяну Герасимовну.
— Видишь, дело делаю…
— Это дело не уйдет, сено собрать надо. Замаяла парнишку, и сама я чуть живая. Пошто ситец-то переводишь?
— Наволок-то совсем нет, и рубахи прохудились.
— Не к свадьбе тебе!
— То-то, что к свадьбе… — еще ниже опустив голову прошептала Татьяна Герасимовна. — Голяком, что ль, идти?
— Кто берет-то тебя? — опешила мать, а Аркашка даже рот разинул.
— Все он… Петр Матвеевич.
— Таня, Таня, милка ты моя! — заплакала мать и закрестилась. — Дай тебе Бог! А я-то дура без ума сделалась. Да взаправду ли?
— Завтра запишемся.
Мать еще пуще запричитала, что в доме ничего нет: ни картошки, ни муки, нечем свадьбу справить, не прибрано, не мыто. Татьяна Герасимовна только рукой махнула.
— Обойдется пока без свадьбы! Сейчас не до гулянок Мальчик по-прежнему стоял молча. Он, не мигая, глядел на мать большими карими глазами.
— А он меня бить не будет? — спросил он, наконец, тихо.
— Что ты, Аркаша?! — воскликнула Татьяна Герасимовна и вдруг заплакала навзрыд, обхватив сына за голову.
Тот отстранился и забился в угол.
— Мама, — прошептала Татьяна Герасимовна, — может, это я ни к чему затеяла? Аркашки-то мне совестно!
— Дура! — с сердцем сказала мать. — Да ты креститься должна обоими руками. Все бабы нонче обездолены, сколь их без мужа маются! А тебя берут, да не кто-нибудь, а лейтенан, большой начальник! Хватит уж по лесам-то рыскать, как волчице. Только и счастья знаешь, что дрова считаешь.
Старуха, забыв про усталость, принялась за уборку и шитье. Аркашка поел молча и забрался на печь.
Татьяна Герасимовна, заплаканная, легла рядом со своей Нюрочкой. Та во сне обняла ее ручонкой и что-то пробормотала. Татьяна со слезами начала целовать дочь куда попало: в коротко стриженную голову, в горячую от сна щеку, маленькие загорелые руки.
— Последнюю ночку мы вместе с тобой спим, милая моя Нюрочка! Не сердись ты на меня, моя родимая!
Утром Татьяна уехала в лесосеку, а мать побежала по соседям за закваской и солодом. К вечеру все поспело: и пельмени, и шаньги, и холодное. Достала и вина. Соседки оповещали друг друга, что Татьяна Путятина идет за лейтенанта. У калитки с полдня толпились бабы, несмотря на то, что был самый разгар страды.
Лаптеву довольно долго пришлось прождать Татьяну у исполкома. Только к пяти часам вечера прикатила она из леса, усталая и вся в пыли.
— И на невесту-то не похожа, — сказала она и покраснела.
— Я уж решил, что ты совсем не приедешь.
— Или я тебя когда обманывала? — Татьяна привязала лошадь у коновязи и протянула Лаптеву руку. — Ну, пойдем, жених!
Они расписались и торжественно уселись в тарантас.
— Домой? — спросил Лаптев.
— Куда же еще? Мать ждет, рада, словно самоё замуж берут. Малый что-то подфыркивает, но ты, Петя, уж поласковей с ним.
Когда подъехали к дому, соседки расступились, послышался говорок:
— Да она сдурела! В рабочей одёже расписываться ездила!
— Ну и свадьба! Ни тебе гостей, ни тебе… Татьяна Герасимовна, усмехнувшись, пропустила Лаптева в калитку, а разочарованным соседкам бросила:
— Угощение за нами, извиняйте, соседочки! Лаптев вошел, поздоровался за ручку с тещей. За столом сидел Василий Петрович Черепанов со своей старухой и Саша Звонов с Нюрочкой на коленях.
— Только Тамары недостает, — смущенный Лаптев не знал, что еще сказать.