Она опустилась на поваленное дерево и, закрыв лицо руками, горько заплакала, а когда он подсел к ней, прошептала:
— Ты меня больше не любишь… А ребенок уже шевелится… Я хотела тебе об этом сказать, а ты так груб со мною…
Штребль взял ее озябшую руку и поцеловал.
— Это подло с моей стороны заставлять тебя так работать. Во всем виноват этот проклятый Ирлевек, чтобы ему провалиться! Ты могла бы теперь быть на кухне, и все было бы хорошо.
— Нет, Руди, — вытирая слезы, пробормотала она. — Ирлевек тут ни при чем. Мне и на кухне было бы тяжело, потому что ты меня больше не любишь. Разве я не вижу, какими глазами ты смотришь на фройлейн Тамару?
— Глупости! — вскочив, закричал Штребль.
Роза вздрогнула и замолчала. Штребль яростно взмахнул колуном и расшиб надвое толстую метровую чурку. Роза натянула варежки на застывшие руки и тоже принялась за работу.
Рождество немцы встречали печальные, угрюмые.
— Рождество такой большой праздник у нас, — рассказывали они Тамаре, — зажигают свечи на елке, накрыт стол… Хайлиге нахт! Все ждут чего-то торжественного, необычного… Радуются дети, ожидая подарков…
Раннер лежал больной, у него был сильный авитаминоз, кровоточили десны, язык распух. Он поминутно сплевывал кровавую слюну и мычал ругательства. Тамара хотела отправить его в лагерный госпиталь, но Раннер яростно запротестовал. Около его кровати поставили мохнатую зеленую елку. Немки нарядили ее разноцветными лоскутками.
— Проклятая Магда! — еле ворочая распухшим языком, бормотал Раннер. — Эта ведьма даже не думает меня проведать, хотя знает, что я валяюсь вторую неделю… Сам я, дурак, во всем виноват, ушел от жены и детей и связался с этой проституткой! Моя бывшая женушка никогда бы меня не бросила…
Штребль вместо Раннера собирался на прииск за хлебом и продуктами. Вместе с Власом Петровичем они выехали из леса в двенадцатом часу дня. Дорога была хорошо накатана, лошадка все время бежала рысью. Быстро миновали драгу и поехали вдоль реки, закованной толстой броней льда.
— К вечеру как бы буран не поднялся… его мать! — заметил, кутаясь в тулуп, старик. — Больно уж, б… задувает. Аж до… прохватывает, задави тебя нечистая сила! Останови, Рудошка, я пешком пройдусь, ноги… их мать, зашлись с холоду.
Действительно, мороз и ветер все время усиливались. Штребль продрог до костей. Он с облегчением вздохнул, когда в снежной дали показались столбики Дыма над крышами. В лагере он обогрелся и, получив хлеб и продукты, стал дожидаться Власа Петровича, который пошел наведаться к своей старухе. Ждать пришлось долго. Уже почти стемнело, когда старик явился, слегка подвыпивший и веселый.
— Чуешь, Рудошка, поезжай, брат, один. Мне не с руки: старуха баню топит, а я запаршивел совсем. Поезжай, браток, помаленьку.
Штребль согласился, но, лишь выехал из поселка, как тут же пожалел об этом. Вся дорога была заметена густым, плотным снегом. Ветер свистел до того протяжно и зловеще, что Штребль испугался и подумал о том, что лучше бы вернуться в лагерь. Но вспомнив, что к утру у лесорубов не будет ни куска хлеба, да еще в такой день, как Рождество, он решительно взмахнул кнутиком и погнал лошадь. Груз был не велик: всего три мешка с хлебом килограммов по сорок, пуда два крупы и других продуктов, но дорогу так сильно передуло, что лошадь поминутно вязла в снегу, останавливалась и тяжко фыркала. Погоняя ее, Штребль выбивался из сил. Он надеялся добраться до леса, где дорога, конечно же, должна была быть свободна от заносов. Но до леса было еще около двух километров открытым местом, вдоль реки. Между тем сумерки сгущались, надвигалась зловещая, морозная темнота.
Он то тащил лошадь под узды, нащупывая ногами дорогу, то принимался руками выгребать снег, плотно набившийся под передок саней. Лошадка вздрагивала, прядала ушами и, казалось, искренне старалась помочь своему незадачливому хозяину стащить сани с места. У Штребля стыли руки, мороз и ветер искололи лицо. Он бранился всеми ругательствами, которые только знал на четырех языках, и уже падал духом.
Сани в очередной раз стали посреди снежного поля, и хотя Штребль не сбился с дороги и чувствовал, что стоит на твердой полосе, двигаться дальше становилось все труднее и труднее. Но он все утаптывал ногами жесткий, сыпучий снег и пытался тащить за собой лошадь. Ему казалось, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он мерзнет здесь, в открытом поле. Лес темнел вдали, и расстояние до него все же постепенно сокращалось, но тут произошло то, чего Штребль никак не ожидал: лошадь сильно рванула вперед из сугроба, оглобля оторвалась и воткнулась в снег. Лошадка окончательно стала, виновато мотая головой. Штребль напряженно вглядывался вдаль. До леса осталось не более километра. Собравшись с духом, он взвалил себе на плечо один из мешков и, увязая в снегу, пронес его метров на двести. Затем вернулся за другим. Перетаскав на себе весь груз и от этого немного согревшись, он кое-как привязал оглоблю к саням веревкой, взял лошадь под уздцы и повел к мешкам. Но она с трудом тащила даже пустые сани.