Он снова перетаскивал мешки и снова вел к ним лошадь. В лесу мешки можно было зарыть в снег и на пустых санях ехать в барак за помощью. Бросить продукты на открытом месте он не решался, хотя понимал, что вряд ли их кто-нибудь украдет в этой безлюдной, морозной пустыне.
Когда Штребль собрался в третий раз взвалить мешок себе на плечи, он заметил темные контуры приближающихся саней. Спустя минуту из кошевки выпрыгнула Тамара и подбежала к нему.
— Что у тебя случилось? А где Влас Петрович? Штребль не мог выговорить ни слова. Губы его дрожали, зубы стучали. Тамара огляделась и заметила лежащие на снегу мешки и лошадь, увязшую поодаль в сугробе.
— Ты не обморозился, Рудольф?
— Руки, — прошептал он.
Тамара схватила его руки и принялась тереть их снегом. Он еле сдержался, чтобы не закричать от боли. Она терла их долго, потом распахнула свой полушубок и телогрейку и сунула себе подмышки.
— Согреваются? — спросила она, невольно прижимая его к себе.
Боль была адская, но Рудольф ее почти не замечал. Лицо девушки было так близко, что он чувствовал теплоту ее дыхания. Она еще о чем-то спрашивала его, но от волнения он ничего не соображал. Потом Тамара забрала его мерзлые, задубевшие рукавицы, а свои, теплые еще, отдала ему, и он с трудом запихнул в них свои большие ладони. Перетащив к себе в кошевку мешки с хлебом, она выпрягла лошадь Штребля и привязала ее позади своих саней.
— Завтра твои сани заберем. Садись, едем быстрее. Как твои руки?
— Сильно болит, фройлейн…
— Вот я покажу Власу Петровичу! Собака старая, пустил тебя одного в такую дорогу!
— Он пошел на баня… — смущенно отозвался Штребль.
— Я ему устрою баню!
Ехали молча. Тамара сидела к нему спиной.
— Надо было бросить эти дурацкие мешки и идти пешком в барак, — сказала она наконец, и он понял, что она взволнована. — Ведь мог бы совсем замерзнуть…
— Но все ждать хлеб… — растерянно пробормотал Штребль.
— Подумаешь, хлеб! — почти закричала Тамара. — Жизнь твоя не дороже, что ли?
— А если бы его украли или занесло снегом?… — он уже немного пришел в себя и говорил по-немецки. — Я не мог так сделать.
Тамара молчала. Когда она повернулась к Штреблю, выражение ее лица показалось ему незнакомым.
— Рудольф, милый… прости, что я тебя недавно ругала.
23
В середине зимы командир первой роты лейтенант Петухов уезжал из лагеря. Сильные головные боли после перенесенного ранения замучили его, и резко ослабло зрение в уцелевшем глазу. Олимпиада Ивановна, явно неравнодушная к угрюмому лейтенанту, категорически заявила Лаптеву:
— Немедленно направьте его в Москву или, по крайней мере, в Свердловск. Человек же останется слепым!
— Поезжай, Федор, — сказал Лаптев Петухову. — С этим делом шутить нельзя. Звонов пока примет твою роту, а потом пришлют кого-нибудь.
— Боюсь я операций этих, — признался рослый Петухов. — Все думал, обойдется… Видно, придется ехать.
Когда Одноглазый Лейтенант в последний раз обходил роту, немцы столпились вокруг него.
— Прощайте, камарады, — печально сказал Петухов. — Может, не увидимся больше. Не забывайте меня.
— Мы будем скучать, господин лейтенант! Возвращайтесь! Желаем вам здоровья!
Единственный глаз Петухова слегка затуманился.
— Ну, Вебер, прощай, — сказал он стоявшему рядом старосте своей бывшей роты. — Спасибо тебе, хорошо мне помогал, — он протянул Веберу руку. — Авось, пока я поправлюсь, вас домой увезут. Счастливо вам!
Вебер засморкался и закашлялся. Он вышел вслед за Петуховым и осторожно тронул его за рукав:
— Господин лейтенант, очень прошу, возьмите мои часы цум анденкен… Это есть очень хороший часы, господин лейтенант.
Петухов задумался.
— Ладно, Вебер, давай. А тебе на мои, — он снял с руки часы. — Правда, мои часишки паршивые, но все же и тебе память будет. Ты что, Вебер, никак плачешь?
— Я бы очень хотел увидеть вас здоровым, — прошептал Вебер, снова сморкаясь.
Петухов уехал, а спустя неделю ему на смену в лагерь прибыл новый офицер. Лаптев увидел перед собой молодого, щеголеватого, чистенького лейтенанта в ярко-блестящих сапогах.