— Сашок, милый, что случилось, зачем ты ночью?…
— Я за тобой, Томка, — ежась от ночного холодка, как всегда весело, сказал Сашка. — Татьяна Герасимовна послала. Скажи, куда лошадь поставить, а утром поедем.
— Сейчас поедем! — воскликнула Тамара.
— Ей Богу, Томка, с ног валюсь, вторую ночь не спавши. Утром поедем, спешить некуда.
Она молча покорилась, отвела лошадь в стайку и пустила Сашку в свою каморку.
— Что это ты вторую ночь не спишь? — подозрительно спросила она.
— Немцев отправляли. Всю ночь на станции протолклись.
— И моих? — с ужасом спросила Тамара.
— Из твоих только баб да Штребля с ребенком. Мингалеев их повез.
Тамара отвернулась. Ей удалось не заплакать.
— Где мне лечь? — робко спросил Звонов. — Может, в тележке? Я шинелью накроюсь.
— Ложись здесь, — безразлично ответила она. Сняла со своей койки сенной матрац и бросила на пол. Звонов улегся, положив под голову шинель. Тамара погасила «мигач» и тоже легла, подстелив на голые доски телогрейку. Она отвернулась к стене и лежала молча. Звонов боролся с дремотой.
— Тома, — позвал он через некоторое время, — ты плачешь, что ль?
Тамара тихо всхлипнула. Сашка на коленях подполз к ней и обнял за плечи.
— Милка моя, злая моя, чего же ты ревешь, дурочка? Если мне не скажешь, кому же ты скажешь, глупая?
Тамара повернулась к нему и в первый раз сама обняла его за шею, чувствуя в нем в эту минуту не жениха, а друга.
— Сашка, — сказала она плача, — ты хоть меня жалеешь? Неужели вчера не могли приехать за мной, известить как-нибудь? Я хоть бы простилась… с ними…
— А вот еще беда! — отозвался бесхитростный Сашка. — Да пропади они пропадом! Уехали, и Бог с ними. Тебе все поклоны наказывали.
Услышав про поклоны, Тамара заплакала еще горше и опомнилась только тогда, когда Саша уж слишком горячо стал ее целовать.
— Ну тебя! Отстань, Сашок.
Она прогнала его на матрац, легла и постаралась плакать как можно тише. Тамара думала о том, что Рудольф сейчас, конечно, мучится, думая о ней и о том, что она не захотела приехать проститься. Один, наверное, не спит, качает ребенка. От слез у нее болела голова, ломило в висках, в груди щемило. Она не заснула до рассвета, а Сашка сладко посапывал и не слышал, как она плакала.
Рано утром они выехали из Карелина. Было холодно и туманно. В лесу пахло опятами, которые шапками покрывали старые, замшелые пни. С дрожащих осин и берез уже начали падать мелкие пожелтевшие листья. Утро было грустным. Тамара правила лошадью, а Звонов досыпал в тарантасе, накрывшись шинелью. Его голова лежала у нее на коленях. На опухшие глаза девушки нет-нет да и снова навертывались слезы, и она поспешно вытирала их. «Хорошо, что он спит и не видит, как я реву»— думала она, поглядывая на спящего Сашу. На прииск приехали к обеду. За это время Сашка выспался и уже с полдороги начал донимать Тамару ласками. Сперва она защищалась вяло.
— Не видишь, что мне тошно? — сердито и со слезами сказала она, когда он стал очень назойливым. — Неужели ты не можешь подождать? Чего тогда твоя любовь стоит?
Звонов вроде успокоился.
Черепанов со старухой ждали Тамару и Звонова у ворот.
— Проходите, дорогие, садитесь, дорогие, — без конца твердил совсем не похожий на себя Черепанов, и руки его тряслись от волнения.
Черепаниха повалилась Тамаре на грудь и тихо заголосила. «Чего это они? — удивлялась Тамара. — Прошлое лето меня тоже долго дома не было, а они так не встречали». Потом до нее дошло: это они ее замуж отдают! По тому, как смело прошел вперед Сашка, как сел на главное место в углу, под образа, Тамара поняла, что у него со стариками это дело уже решенное. Слезы обиды и горечи снова стали душить ее.
31
Лето давно сменилось дождливой осенью. Дождь сыпал нудный, мелкий, холодный. Рано темнело, и из дома не хотелось выходить.
Лаптев в горнице играл с ребятами. Шестимесячную Люську посадили на стол, и вся семья собралась вокруг. Кто хлопал «ладушки», кто делал «козу рогатую», кто мяукал, кто тявкал. Люська улыбалась и пускала слюни.
Татьяна собиралась уже прогнать всех спать, когда на крыльце кто-то завозился и глухо стукнул в дверь. Теща побежала отворять, и в избу вошел высокий офицер в мокрой шинели.
— Михаил Родионович! — удивленно сказал Лаптев, поднимаясь навстречу гостю.
Хромов отряхивал с шинели крупные дождевые капли и, виновато улыбаясь, топтался у порога.
— Незваный гость, говорят, хуже татарина. Пустите переночевать?
— Да, пожалуйста! Давай сюда шинель, проходи, садись.