— Если бы. Если бы рассказала. Я ничего не сказала, — произносит девушка, прикрывая дрожащие губы бокалом с вином.
— Не важно. Просто знай, что мы иногда бываем идиотами, но предателями — никогда. Мне сложно это произносить, ведь я уже не впервые, получается, тебя подставляю. Но ты достаточно сообразительна, чтобы понять — я тебя не брошу, никто не бросит. Так что перебесись, отоспись, и всё будет хорошо. Сейчас ты обижена, — снова заводит он заезженную пластинку.
— Я не обижена, — перебивает его Диана и, отклонившись вбок, шепчет куда-то под стол: — Я растоптана.
Вслед за губами задрожали и ресницы, и Флаке вдруг понимает, что всё это время он неверно расценивал ситуацию.
— Не здесь, — шепчет он и встаёт из-за стола.
Ему понадобилось около десяти минут на то, чтобы оплатить единственный на весь отель люкс с двумя спальнями. На стойке регистрации он предъявил свой паспорт, а вот вместо документов спутницы, которых с собой не оказалось, ему пришлось отстегнуть десять тысяч сверху стоимости номера. Чтобы без лишних вопросов. И ещё вина в номер. Уже собравшись обратно, он вдруг вспоминает: и сигарет.
Номер представляет собой огромную гостиную с электронным камином и панорамным окном и две раздельные спальни со своими санузлами.
— Я скоро вернусь. Нужно забрать планшет из машины, — бросает на ходу Флаке и хлопает дверью, оставив девушку одну.
Она не долго думает. Сбросив, наконец, ненавистные туфли, она кидается к шкафу, вытаскивает оттуда белоснежный махровый халат и мягкие тапочки в одноразовой упаковке и несётся в ближайшую ванную. Вода — кипяток. Зубная паста — спасение. Ароматный гель для душа и нежный шампунь... На пятнадцать минут она выключается из течения времени, покидает этот мир: она отмывает себя, как делала это уже не раз, вот только сегодня ей совсем не хочется анализировать причину столь усердных натираний тонкой кожи моющими средствами. Была б её воля — и кожу бы содрала.
Выйдя из душа, она находит на столе в гостиной откупоренную бутылку красного и непочатую пачку сигарет. С жадностью накинувшись на то и другое одновременно, уже через минуту она глушит винишко, перемежая глотки с затяжками, сидя в мягком глубоком кресле, наблюдая снежные загородные просторы сквозь панорамное стекло. Из соседней ванной слышится шум воды, вскоре он утихает, и в комнате возникает Лоренц: в таком же, что и на ней, халате и тапочках, он на ходу вытирает мокрые волосы. Закончив с волосами, он нащупывает на столике рядом с бутылкой очки, наливает себе полбокала и плюхается рядом с девушкой, чуть было не отдавив ей при этом правое бедро.
— Подвинься, места хватит.
Как странно. Дождавшись, когда потушенный окурок отправится в стеклянную пепельницу, он произносит:
— Расскажи всё и знай, что твои секреты никогда не покинут пределы этого номера.
Она не долго колеблется: рассказывать или нет? Ей надо кому-то рассказать. О том, как Кречетов шарил своими мерзкими ручищами по её телу, о том, как заставил её надрачивать ему, как залез ей в трусы и орудовал там своими шершавыми пальцами. О том, что между ног до сих пор саднит, а раздевшись перед душем, она обнаружила на белье несколько засохших кровяных разводов. О том, как он вытирал свою сперму с её ладони об её же платье, двигая её рукой, словно податливой конечностью неодушевлённой тряпичной куклы. О том, как не позволял ей, рыдающей, даже вытереть слёзы, удерживая её тело в неподвижном состоянии и постоянно нашёптывая что-то вроде того, что же подумают её родители, если узнают, какая она плохая девочка. А что подумает её парень? А что подумают все, когда узнают, что поджигательница пыталась выторговать своё освобождениe, соблазняя столь уважаемого человека? Мало того, что террористка, так ещё и шлюха последняя. Звонок телефона напугал её до смерти, прозвучав прямо в ухо в момент, когда генерал удерживал её голову у своей несвежей ширинки. Потом он намотал её волосы на кулак и отшвырнул тело в сторону. С того момента она его не видела. И даже если она не увидит его больше никогда, картинки произошедшего в той камере уже ничем не стереть из её памяти. Как-то так. Она принимает из рук Флаке очередной полный бокал и закуривает очередную сигарету. Она уже даже не пытается заглушить слёзы — кого стесняться. Несколько минут они сидят молча, вдруг Флаке проговаривает:
— Знаешь, а ведь никто не знает того, что чувствует жертва, пока сам не окажется на месте жертвы. Насильники думают, что знают, наделяя жертву своими собственными представлениями о том, что, по их мнению, она должна чувствовать. Спасители свято верят в бесконечную благодарность спасённой жертвы и в то, что уже теперь у неё точно всё будет хорошо. Но они не знают, — он делает неожиданный щелчок пальцами в воздухе, — а я знаю.
Чуть переждав, он ловит заинтересованность в глазах напротив и, кажется, приходит его пора исповедоваться:
— Когда после смерти родителей бабка перевезла меня в Германию, я наконец узнал, что такое ад. Ад, по сравнению с которым обшарпанные стены Лаврентьевского детского интерната казались чертогами рая. Нищий пацан, сирота, которого бабушка содержит на свою пенсию, плохо говорящий по-немецки, нелепый тощий очкарик — лакомый кусок для всей шпаны в округе. Казалось, будто в школе только меня и ждали — идеальный объект для насмешек, ничтожество, неспособное постоять за себя и, что ещё хуже — не имеющее никого, кто был бы способен за него вступиться. Очень скоро насмешки переросли в издевательства. Сначала девочка, которая мне нравилась, перед всем классом назвала меня босяком и уродом, потом Уве с его шайкой. Они чуть ли не каждый день караулили меня после уроков и избивали. Пинали друг от друга, как мешок с дерьмом, а потом, когда я валился с ног, накидывались всей шоблой и пинали ногами. Каждый день я думал, что следующего раза не будет. Не потому, что меня пожалеют, а потому, что меня просто убьют. И однажды такой день настал. Они бы меня убили, это точно. Они говорили об этом, не скрываясь, зная, что по малолетке им ничего не будет, а за меня никто не станет мстить. Они хотели забить меня и сбросить тело в речку. Если и найдут — то никто ничего не докажет. Они обсуждали всё это при мне. Кто-то предлагал выкинуть тело в овраг, но другие сказали, что если оставить меня на суше, то полиция сможет найти какие-то следы. А вот вода — она всё сотрёт. В этом был их план. В тот день моя жизнь должна была прерваться, но она не прервалась — она изменилась, причём дважды. Во-первых, меня спасли. Ты знаешь их всех, всех моих спасителей, всех пятерых, знаешь их имена и их лица. А во-вторых, у меня появился кумир. Недосягаемый идеал, божество, на которое я втихаря молился, зная наверняка, что стоит мне лишь полусловом намекнуть о своих чувствах, и меня уже точно убьют. Мой спаситель меня убьёт. Гроза района, предмет воздыхания девчонок, самый крутой парень на свете — Тилль Линдеманн. Лидер и спортсмен. С того самого дня, как он с ребятами меня спас, я ловил каждую его эмоцию. Он был добр ко мне — я уговаривал себя, что это мне лишь кажется. Он принял меня в свою банду — я уговаривал себя, что им просто нужен пацан, шарящий в компах. Он подвязался помогать мне в бизнесе — я уговаривал себя, что ему просто нужны деньги. Из-за травмы ему пришлось бросить спорт — и он приплёлся плакаться ко мне. Я уговаривал себя, что перед ребятами он не решился показаться слабаком, а передо мной — не страшно. Флаке — заменитель, Флаке — сублимат. Затем я начал свою общественную деятельность, и снова он вызвался мне помогать. Я уговаривал себя, что это оттого, что ему просто больше нечем заняться. Потом он сел. И я не смог, как в предыдущие разы, вытащить его. Ему пришлось отсидеть несколько лет. А мне пришлось уговаривать себя, что когда он выйдет — он не перестанет со мной общаться. На самом деле я в это не верил. В день, когда его наконец досрочно освободили, я сидел в своём берлинском пентхаусе, как всегда один, и пил. Я знал, что больше никогда его не увижу — кому нужен друг, который не может вытащить тебя из тюряги? Я был в дупель, а в дверь позвонили. Это был он. Со спортивной сумкой, в которой умещалось всё его барахло. Я был настолько пьян, что еле стоял на ногах. В тот момент я был готов принять смерть из его рук. “Я боялся, что ты меня не дождёшься”, — сказал он, бросил сумку на пол и принялся закатывать рукава рубахи. Я закрыл глаза — я ждал чего угодно. А он лишь обнял мою пьяную тушку, затащил в комнату и... Знаешь, ведь меня до этого никто никогда не целовал. Мама и бабушка оставили меня до того, как я повзрослел. Проституткам я не позволял себя целовать. А настоящей девушки у меня так и не появилось. А он... Грязный, вонючий с дороги — тюрьма находилась за городом, и он проделал долгий путь до моего района; заросший сизой щетиной; руки его невероятно огрубели, а дыхание не было свежим... Он елозил по моему распластавшемуся на полу телу, походя стягивая одежду с нас обоих, и твердил: “Мой, мой, мой”. Я не смел его остановить, хотя мне было до ужаса боязно, не смел я и ответить на его грубоватые ласки, хотя очень хотел. Боялся даже коснуться его, мне всё это казалось пьяным бредом. “Мой, мой, мой”. Он не сделал мне больно. Он даже ничего не потребовал взамен. Я плакал, как ненормальный, и он тоже плакал. Знаешь, я рад, что мы так долго ждали. В итоге он пришёл ко мне тогда, когда я уже не был жертвой. Нет, в тот день он меня не спас — он признался, что я спас его. С тех пор мы вместе. И я счастлив, что моему Тиллю неведомо это знание. Знание жертвы. Знание, что есть у нас с тобой.