Майкл стоял в дверях табачной лавки, глядя на табакерки, трубки и банки с табаком. Чтобы витрина не пострадала при артобстреле, на нее наклеили коричневую бумажную ленту, и не просто так, а в виде Тауэрского моста. Получилось очень похоже на аппликацию школьника. Зазвенел колокольчик, на улицу вышел пожилой джентльмен, спросил, что угодно Майклу, и подарил сигару. Для раненых солдат лондонцы ничего не жалели.
Свет стал лимонным: за густым туманом появилось солнце, осветившее утесы разрушенных домов и пещеры строительного мусора, половик на перекладине, словно ожидающий служанку с выбивалкой, безжалостно рассеченную спальню с обоями в цветочек и халатом, так и висящим на двери в тридцати футах над землей. Неподалеку Майкл увидел веревочные ограждения, за ними — затопленный кратер, в котором утонула перевернутая машина, еще дальше — закусочную «Лайонс-корнер-хаус».
Майкл апатично смотрел на чашку с чаем и почти не слышал звона посуды и шипения чайников. В душе со скрипом растворялась дверь.
— Сэр, вам не нравится чай? — спросила официантка.
Майкл заплатил за чай, поймал такси и поехал к станции «Лондонский мост». Ближайший поезд отменили, но, согласно расписанию на доске, следующий должен был отойти вовремя. У Майкла было целых семь часов, и перед встречей со вторым ребенком он непременно повидает первого. Ерунда, конечно, ложь в правду не превратится, и для Фрэнки ничего не изменится, но иначе Майкл не мог. «Не поздно ли? — насмешливо спросила совесть. — Думаешь, одна поездка к забытой дочери искупит все грехи?»
В поезде нахлынули воспоминания, и от собственной неверности бросило в пот: Фрэнки ему только что сына родила, а он думает о жизни, которой не случилось, и о дочери, в которой воплотилась месть Артуру Ландау.
Антье сейчас лет семь-восемь. Когда у нее день рождения. Майкл понятия не имел. Прежде он об этом не думал и вдруг пожалел, что не знает. Сегодня он постучится в дом Мэндеров и попросит разрешения увидеть дочь. Он ничего не скажет девочке и больше не придет, выпьет чаю, как обычный гость, и навсегда исчезнет.
Кент встретил Майкла синим небом, высокими облаками и сильным ветром. Холмы на горизонте ничуть не изменились, зато вокруг станции появились садики и одноквартирные дома из красного кирпича. Англия покрыта красным кирпичом, как сыпью. Майкл поднял воротник шинели и зашагал по дороге мимо недостроенных домов с псевдотюдоровскими фасадами и окнами со свинцовыми переплетами. Среди брошенных тачек и куч песка росли крапива и крестовник. Война нарушила все планы.
За Хайтом пейзаж не изменился. Зацветали сады, запах пастбищ смешивался с вонью скотных дворов. От ритмичной ходьбы неистовый порыв, пригнавший его в Кент, постепенно растаял, и, едва за поворотом показались трубы дома Мэндеров, Майкл застыл на дороге, не в силах сдвинуться с места.
Его чувство к Элизабет не притупилось. Вот в чем измена жене, а вовсе не в ребенке Карен. Над этим чувством и время не властно. К жене Майкл ничего подобного не испытывал и не испытает. Пусть это иллюзия, неосуществимая мечта, но вера в то, что такая любовь существует, давала ей право на жизнь.
Элизабет. Он столько дней провел на Дандженессе и ни разу ее не поцеловал! Интересно — почему? Ему ведь хотелось, Элизабет — тоже, это ясно читалось в ее глазах.
Мечта это, иллюзия или вечная любовь — сейчас разницы нет. Элизабет замужем, он женат. Сегодня началась новая жизнь, а приехав сюда, он перепутал ее со старой. Майкл решительно отвернулся от дома. Сколько раз в этой жизни ему суждено уходить от Элизабет?
С моря надвигался дождь, и Майкл зашагал прочь от берега, надеясь, что быстрая ходьба приведет мысли в порядок. Он приехал сюда из-за дочери и раз уж не повидался с Антье, нужно хотя бы о ней думать.
Четыре года назад в такой же ветреный день он впервые услышал о ее существовании. Они с Карен стояли на набережной Темзы, и белый лебедь помнился лучше, чем ее лицо. Будь у него тогда деньги, согласился бы он взять Антье к себе?
Вскоре после той встречи он женился на Франческе и стал богат как Крез, но разве сразу после свадьбы приведешь в дом внебрачную дочь? Майкл думал, что Фрэнки захочет поставить на его прежней жизни жирный крест. Он думал, что она не хочет детей.
Майкл дважды ошибся: Франческа призналась, что всегда мечтала о ребенке, и заверила, что его секреты ее не трогают, а к прошлому она не ревнует. «Майкл, мы оба родились далеко не вчера. К чему притворяться, что начинаем с чистого листа?»