Рейчел, еще есть Рейчел!
Минуту спустя Элизабет возвращается на кухню, смотрит на гору немытой посуды, столовое серебро и молочник. С чего же начать? О чем она только что думала?
Ах да, о письме, которое держит в руках, и о том, как ей нужна сейчас Рейчел.
Элизабет выходит из дома. Поют птицы, утренний воздух хрупок. Через пастбища и по мосткам через заросшие камышом канавы, она спешит на ферму Эдди и Рейчел. Рядом свежим ветерком летит Карен.
— Здравствуй, Элизабет! — говорит Рейчел. За восемь лет она почти не изменилась, разве что кожа слегка пожелтела, да под глазами появились темные круги. Рейчел вытирает руки о фартук. — Я так и думала, что ты придешь.
Рейчел в сине-зеленом платье, на фартуке картинка — падающие сковородки. Яркий наряд удивляет Элизабет. В длинных распущенных волосах Рейчел мелькает седина. Наверное, она не убирает их в прическу, потому что не ездит в город и не принимает гостей.
— Эдди встретил Джорджа и малышку Мод на Брукленд-роуд. Он мне все рассказал. — Рейчел пристально смотрит на Элизабет. — Мои соболезнования. Бедная Карен!
Элизабет понимает: надо что-то ответить, но между ней и Рейчел столько всего произошло, что подходящие слова вылетают из головы. Извиняться уже поздно и бессмысленно.
— Я должна покормить кур. Пойдем со мной, — спокойно предлагает Рейчел, распахивает дверь черного хода и берет ведро.
Они с Элизабет вместе медленно идут через двор, словно делают это каждый божий день и ничего особенного сегодня нет. Вороная кобыла Бруно Шрёдера до сих пор пасется в загоне Эдди. От старости спина прогнулась дугой, а шкура давно не блестит. Эдди больше на ней не ездит, говорит Рейчел. Вторая кобыла умерла два года назад, и теперь ее подруга не желает расставаться с Мишкой, гнедым в яблоках пони Тоби Шрёдера, — только пони может ее утешить.
А вот и сам Мишка. Пони спит, поджав ноги, и едва не тычется носом в траву. Элизабет осторожно приближается. Мишка сопит, прядет ушами, трясет головой, но глаз не открывает. Элизабет его гладит, и ее пальцы постигают каждый сальный волосок, задубевший от ветра и воды. Она всегда считала пони открытыми и веселыми созданиями, а сегодня видит, что Мишка коварен. Под кожей у него что-то дергается — пони отгоняет муху. Элизабет не страшно утреннее солнце, она не в силах оторваться от пони.
— Не будем ему мешать, — тихо просит Рейчел.
На знакомый голос выбегают куры, десятки красно-коричневых орпингтонов, а следом целый выводок цыплят. Цыпа-цыпа-цыпа, приговаривает Рейчел и разбрасывает корм. У ее ног пищат цыплята.
Элизабет запускает руку в ведро, и, увидев золотистый водопад зерна, несколько кур бегут к ней, остальные по-прежнему верны хозяйке. Цыплята суетятся, боясь, что им не хватит. К пиру присоединяются скворцы, потом ворона, но орпингтоны угрожающе машут крыльями, и она улетает.
Так вот что творится по утрам на ферме за тополями.
Потом Рейчел садится на кормушку, Элизабет — рядом. Солнце играет мускулами, свет застывает.
Рейчел читает письмо и, не говоря ни слова, берет Элизабет за руку. Ужас и неверие Элизабет устремляются в ладонь подруги, а их место заполняет благодарность. Внутри что-то подается, слабеет, распадается, и мышиный писк, в котором слов нет и быть не может, вырывается на свободу.
1947
34
Заморозки начались в декабре 1946-го, когда запасы топлива подходили к концу, а с резким понижением температуры в стране почти не осталось угля. Зато осталась здоровая изобретательность и умение довольствоваться тем, что есть. Раз угля нет и взять его негде, будем греться по-другому. Пришла мода на электрокамины, а электроэнергия стала дефицитной.
В январе обсерватория в Кью зафиксировала двадцать пасмурных дней подряд. В Английском канале появился паковый лед, а в заливе Уош — льдины. Чтобы наладить доставку угля, немецких военнопленных заставили разгребать десятифутовые заносы на железной дороге, но солдаты разгромленной армии не горели желанием помогать Англии и работали спустя рукава.
Мистер Шинуэлл, министр топлива и энергетики (точнее, их отсутствия) правительства его величества, решил проблему сокращением спроса. Появились жесткие нормы потребления электричества, а равно мыла, маргарина и сахара. По всей стране закрывались фабрики и заводы, прервали трансляцию телепередач, ограничили радиовещание, уменьшили размер и толщину газет. Угля почти не сэкономили, зато люди настрадались. Война закончилась, а жизнь, превращенная в битву с пайками, стала еще тяжелее.