Увидь ее сейчас Майкл, он наверняка понял бы, что ошибся: Элизабет вовсе не глупа, наивна или невежественна. Молодой мистер Ривер тоже ошибся: в этом кругу Элизабет не теряла себя, а находила.
Бруно Шрёдер поднялся и предложил тост:
— За президента и его величество короля! За свободу и дружбу!
Джентльмен, сидевший рядом с Элизабет, стукнул ложкой по бокалу и произнес другой тост:
— За борьбу с вычурной изысканностью во всех проявлениях!
И представители богемы с жаром подхватили тост. «Разве плохо быть изысканной?» — недоумевала Элизабет, поднимая бокал.
Франческа Брайон, сидевшая напротив, улыбнулась.
14
Посадку на фолкстонский поезд уже объявили, и Джордж Мэндер поднялся в вагон. Тихий коридор казался дальним закоулком дома: здесь не слышно ругани двигателя. Теперь из вагона он выйдет лишь в Кенте, там пахнет травой и сыростью, поют птицы и блеют овцы.
Джордж открыл дверь купе и, приподняв шляпу, поприветствовал молодую женщину, которая сидела у окна. Рядом крепко спал мальчик. У незнакомки были ярко-рыжие волосы, а одежда казалась изящным сочетанием несочетаемого, не только по цвету, но и по стилю, сейчас многие женщины так одеваются. Синие туфли, бледно-желтые чулки, красивые лодыжки. Мэндер сел поближе к двери.
В Лондоне Мэндер провел целые сутки, и, видимо, напрасно. Немного утешало лишь то, что теперь он спокойно поедет домой. Джордж вернулся бы еще вчера — мама болела, и надолго оставлять ее одну не хотелось, — но в банке, где он надеялся взять ссуду, тянули с решением кредитного комитета.
Два месяца назад Мэндер сократил последнего работника, у которого не было иждивенцев. Мастерству молодого формовщика, сына кузнеца, позавидовал бы любой из сытых богачей со вчерашнего ужина. Парень отказался пожать Джорджу руку, а через пару дней прислал ему по почте три фунта, бонус к последней зарплате. Он собирался к сестре в Ливерпуль и в подачках не нуждался.
Война давно кончилась, а ее яд продолжал убивать. Сегодня люди умирали не от газа и штыков, а со стыда.
Если не случится чудо, рано или поздно литейную придется закрыть: уже десять лет дела идут плохо, а последние четыре года мастерская приносит убытки. Как и многих других, Мэндера разорял быстро растущий импорт.
Мэндер почувствовал, что поезд тронулся. Надо же, он не заметил, как закрыл глаза. Вчерашний вечер он провел в клубе с теми, кого считал друзьями. От бренди болела голова. Запах сигар пропитал и костюм, и волосы. Господи, вчера даже волосы казались доказательством его никчемности! Почти сорокалетний, он давно поседел, а вот лысеть даже не начал. Боб Паунтни, в школьные годы худосочный плакса, а ныне преуспевающий импортер тканей, дернул Джорджа за волосы и поинтересовался, каким клеем он их приклеил. «Или намертво к голове пристрелил, а, старина?» Шутку Паунтни встретили взрывами пьяного хохота. Все собравшиеся — банкиры, биржевые маклеры, застройщики, — все лысели. Неужели ради финансового успеха ему, Джорджу, нужно облысеть?
Джордж почти не сомневался, что литейную не спасти. Отец и дед строили ее с таким трудом, а он стал свидетелем краха. После университета у Джорджа язык не повернулся заявить отцу, что чугунные ворота, ограды, каминные решетки и запчасти его не интересуют. Не желая казаться жестоким и неблагодарным, он решил немного выждать и попросить разрешения освоить другую профессию. Ему хотелось путешествовать. Но через год началась война, и юношеские мечты так и остались мечтами.
Вопреки своему желанию, добровольцем Джордж не записался. Он был нужен в литейной. Из-за нехватки рабочих рук его, к великой радости родителей, в армию не призвали. Это стало первым шагом по дороге в никуда. Джордж жил дома, работал в литейной, знакомился с членами лондонского клуба, в котором состоял отец, с управляющими банка, где отец хранил сбережения, с друзьями отца, с их сыновьями. Кентских приятелей он растерял, а сейчас очень многих не было в живых.
Время от времени Джордж встречался с женщинами. С Констанс из Британской библиотеки он обедал, когда приезжал в Лондон, с разведенной Лилли Стивенс ходил в театр, с Дороти, вдовой и дочерью маминой подруги, откровенничал. Дороти мрачно заявляла, что любви больше не ждет, а хочет лишь доброты и дружеского участия. Он же — дурак дураком! — до сих пор мечтал о чем-то большем.