Она сложила в его чемодан цветные карандаши и краски, хотя надеялась, что во время отпуска в Кенте мальчик будет играть на улице. «В Димчёрче лондонских малышей пруд пруди, — писала Рейчел. — Кривоногие, тощие, надрывно кашляющие, хромые — все скачут по пляжу с совочками и ведерками даже в самую мерзкую погоду. У маленького Тоби вмиг щеки порозовеют!»
— Я должен сидеть в тени. От солнца и ветра кожа воспаляется, ее лечат каламином или розовой водой.
— В Кенте почти всегда облачно, — успокоила его Элизабет. — А если подует ветер, за мной спрячешься.
Мистер Шрёдер распорядился, чтобы в Кент привезли пони, — вдруг Тоби захочет покататься. Пони решили держать у кузнеца в солтвудской конюшне, где Шрёдеры подковывали упряжных лошадей до того, как заменили их машинами.
— Фенн будет выезжать с пони и вам коня найдет, кроткого и спокойного. Нужно лишь позвонить или послать паренька, — сказал мистер Шрёдер.
Элизабет не стала говорить, что «позвонить» означало написать письмо или съездить на автобусе. У бабушки Лидии и Веры Росс не было ни телефона, ни «паренька», чтобы по поручениям бегал. Да и разве она, Элизабет, сможет сесть в седло?
Ингрид Шрёдер радовалась, что Тоби поживет у «обычных» людей.
— Хочу, чтобы мои дети увидели жизнь во всех ее проявлениях, — заявила она. — Снобизм — признак деклассированности.
Чемоданы отослали в Кент заранее, и Элизабет взяла с собой лишь дорожную сумку с чаем в термосе, бутербродами и книжками для Тоби, который уснул прежде, чем поезд отошел от платформы.
В купе зашел джентльмен, занял место в углу у самой двери и положил на багажную полку портфель и что-то в оберточной бумаге из «Хамлиз» — наверняка подарок для ребенка. Джентльмен приподнял шляпу в знак приветствия, сел и закрыл глаза.
Проводник шагал вдоль вагона и захлопывал двери. Элизабет сняла пальто и накрыла им Тоби, подложив рукав под щеку мальчика, чтобы обивка не раздражала кожу. Миссис Шрёдер подарила ей и это пальто, и платья с юбками — все длинное и свободное, так что вещи сидели неплохо, хотя Элизабет была выше и крупнее. Теперь девушка напоминала себе Франческу Брайон — эдакая элегантная цыганка с дорогой сумкой, предпочитающая папиросы и водку.
Поезд вот-вот тронется, и она позабудет Ривера-а-не-мистера-Ривера из Челсийского колледжа искусства и дизайна, который совершенно ее не знал.
Тоби крепко спал, попутчик тоже заснул — его приятное лицо с двойным подбородком стало безмятежным. Элизабет достала из сумки письмо Карен, которое получила утром, но не успела прочесть.
Мюнхен
Милая сестричка!
Только что пришло твое письмо с кучей новостей. У тебя, похоже, замечательная новая работа, я так за тебя рада, милая. Судя по тому, что ты рассказываешь, Тоби — ничего себе человечек, и вокруг столько удивительных людей, я тебе почти завидую.
Я хотела написать раньше, но трудно собраться. Вот мои Важные Новости: я выхожу замуж! Нет-нет, только не падай в обморок, я знаю, я говорила, что никогда замуж не выйду, а если да, то уж точно не скоро, но я поняла, что люблю Артура, как только впервые его увидела. Со мной никогда такого не бывало, и в глубине души, всей душой я понимаю, что этого человека я буду любить до конца жизни. Свадьба в ноябре, и мама Ландау помогает мне выбрать платье. Мне его шьют на заказ.
Ты спрашиваешь, здорова ли я, — так вот, я практически здорова. На прошлой неделе мне вызывали милого доктора Хартога — он друг семьи, знает Артура с рождения. У меня распухли лодыжки, и я очень уставала, но сейчас уже лучше, а доктор Хартог сказал, что мне надо больше отдыхать. Ты будешь сердиться, ты же мне это годами твердила. Да, я знаю. Я ужасно глупая, но я дала слово доктору Хартогу, так что ты теперь должна быть мной довольна хоть чуть-чуть.
Мне сейчас пора бежать, поэтому пока все. Я так счастлива — описать не могу. Элизабет, милая, теперь я понимаю, что никогда никого не любила, хоть и думала, что люблю. Когда встретишь того самого человека, ты это тоже почувствуешь.
Элизабет смотрит в окно на поля и деревья. Письмо совершенно не трогает. А что она должна чувствовать к мужу Карен? Будто не письмо сестры, а рассказ в книжке прочитала.
В один прекрасный день, час или даже секунду они, сами того не подозревая, пошли каждая своей дорогой. Теперь между ними тысячи миль, а то, что делало их сестрами, исчезает. Больше нет ни мистера и миссис Оливер, ни папы с мамой, ни груш, поспевающих под кроватью в кэтфордском доме.