— Солнышко, я постараюсь почаще тебя навещать.
— Нет, я останусь с тобой!
— Тоби, милый, мама ждет тебя в чудесном доме твоей тети Франчески. Это в Риджентс-парке, помнишь? Ты будешь играть с Бруно-младшим, Аннабелль и Бонни Мэй.
— Они никогда со мной не играют! Хочу остаться с тобой, бабушкой Лидией и Мишкой!
— Тоби, мы еще встретимся, обещаю! — Элизабет с трудом сдерживала слезы.
Мальчик заглянул ей в глаза и вдруг показался младше своих семи лет. Он сморщился и зарыдал от боли и бессилия.
— Я останусь с тобой!
И мучительному разговору не было конца.
За окнами промелькнули Английский канал, туманная Ромни-Марш, желтые хмелевые поля и яблоневые сады, заваленные опавшей листвой. Позади остались целые мили подрумяненных осенью боярышниковых изгородей, шиповника и ежевики. «Даймлер» пролетел маленькие городки Орпингтон и Бромли, потом деревню Бекенем, где коттеджи соседствовали с террасами новых кирпичных домов. В Кэтфорде живые изгороди сменились бирючиной.
Жители кэтфордской Рингстед-роуд сгорали от любопытства, когда черный «даймлер» остановился у дома мистера и миссис Моул. Мать Элизабет уже стояла на крыльце, рядом, обняв ее за плечи, пристроился мистер Моул. Казалось, они позируют для фотографии. По всей улице открывались двери.
Элизабет сидела рядом с Тоби. Его молчание в эти последние минуты было мучительнее слез. К ним повернулся водитель. Вероятно, он тоже ехал на этом «даймлере» в последний раз, поэтому не думал об условностях.
— Я позабочусь о Тоби, — пообещал он. — Он вполне может сесть впереди. Молодому джентльмену пора научиться водить машину.
Притихший Тоби послушно забрался на переднее сиденье «даймлера», а Элизабет отчаянно захотелось втиснуться рядом и попросить водителя отвезти их обратно в Кент. Не хочет она быть ничтожеством, не желает плыть по течению! Но «даймлер» уже тронулся с места, и скоро Тоби превратился в светлое пятно за стеклом.
Вот машина свернула за угол, и лицо мальчика появилось в заднем окне. Тоби наверняка перелез на заднее сиденье, чтобы посмотреть на Элизабет. Через минуту «даймлер» скрылся.
— Элизабет, милая, кентский воздух пошел тебе на пользу! — воскликнул мистер Моул.
— Ну вот, явилась! — проговорила мать. — В твоей комнате живет постоялица, в комнате Карен тоже, так что думай, как быть дальше.
18
По вторникам, после того как Рубен Хартог заканчивал утренний прием, Гюнтер Ландау пил с ним кофе и шнапс. Гюнтер шел к дому Рубена пешком, наслаждался прогулкой и предвкушал, как будет смаковать Ханнин кофе, сваренный на сливках с ванилью и бренди.
Ханна варила такой же кофе почти сорок лет назад в маленькой мансарде над книжным в Вене. Рубен изучал медицину, Гюнтер и Ханна — классическую филологию. В студенческие годы Гюнтер и Ханна были любовниками, но с легкой руки Анны-Марии Фишер их расставание прошло безболезненно.
Случилось все в библиотеке. Анна-Мария потянулась за книгой, длинные, почти до пояса, каштановые кудри рассыпались по спине. Никогда в жизни Гюнтер не видал девушек, настолько красивых со спины. Девушка обернулась — лицо оказалось непримечательное и куда менее красивое, чем у Ханны, но Гюнтер уже влюбился.
Ханна не плакала. Она нежно чмокнула Гюнтера в щеку и призналась, что они с Рубеном давно гадают, как сказать ему о своей страсти, чтобы не погубить дружбу. Спасибо Анне-Марии, благодаря ей проблема решилась.
Теперь все четверо жили в Мюнхене, счастливые и умиротворенные, и потихоньку старели. Судьба пощадила их в войну и хранила сейчас, когда многие немецкие семьи терпели лишения. У Рубена и Ханны было трое внуков, Гюнтер и Анна-Мария ждали первого.
Когда Гюнтер свернул на зеленую улицу, где жили Хартоги, настроение немного испортилось. Сообщить Рубену новость будет непросто, и Гюнтер решил сделать упор на то, что не одобряет нелепое решение сына. Мол, скоро Артур позабудет свои глупости, но сейчас Гюнтер вынужден идти у него на поводу. В конце концов, английская красавица Карен, жена Артура, ждет первенца, так что их желания придется уважать.
Открыла Ханна.
— Мой дорогой Гюнтер!
Как всегда, он удивился, увидев ее оплывшую талию и двойной подбородок. Почему-то он никак не мог свыкнуться с мыслью, что его бывшей любовнице давно не двадцать.
За Ханнину юбку цеплялась младшая внучка, и Гюнтер поднял малышку на руки. Как ему и хотелось, в доме Хартогов пахло кофе. Для Гюнтера это был аромат дружбы и студенческих времен — тогда кофе со сливками и бренди, казавшийся непозволительной роскошью, спасал от верного голода, — аромат тех далеких дней, когда он просыпался еще не с Анной-Марией, а с Ханной. Тогда она была брюнеткой, а теперь поседела. Позднее аромат кофе сопровождал ночные разговоры о книгах, политике и Боге и рассветы, когда все четверо падали с ног от усталости, ведь с кормежками и ревом грудных детей особо не выспишься.