Ронин услышал дрожь в голосе Мусаси, когда тот рассказывал о том, что, должно быть, было ужасной битвой. Он не мог осуждать его реакцию. Сражения свежи в памяти ветеранов, они никогда не проходят, Ронин слишком хорошо это знал.
— Учитель? — спросил Микиносукэ, становясь рядом с Мусаси и мягко дергая его за рукав.
— Я думаю, нам пора идти, — ответил воин. — Мы в Сэкигахаре. Эта земля принадлежит призракам.
Коцудзуми зазвенел, эхо его звона разнеслось по всей долине — слабое, когда оно достигло четырех воинов, но достаточно сильное, чтобы наполнить их грудь ужасом.
— Нет, — сказал Мусаси, обнаружив источник звука.
На опушке леса, на которую он сначала указал, спокойно стоял конь, на котором сидел мужчина. Судя по двум рогам на шлеме кабуто, это был самурай. Они не могли разглядеть его как следует на расстоянии и в тени деревьев, но заметили барабан, который он держал в руке. Барабанщик поднял его и опустил себе на правое плечо.
Цуки подняла лук и стала методично натягивать тетиву, пока оперение не коснулось ее щеки. Затем всадник ударил в барабан еще раз, и вскоре послышалось ворчание. Микиносукэ обнажил свои клинки, как раз в тот момент, когда за спиной барабанщика появились первые колеблющиеся силуэты. Барабанщик остался на коне, не боясь проклятых воинов, которых только что разбудил. Барабан покинул его плечо, и он подобрал поводья. Цуки выпустила стрелу, и, даже на таком расстоянии, она попала бы в цель, если бы мужчина не пришпорил своего коня достаточно быстро. Они видели, как он галопом помчался к следующей роще, к той самой, в которую они должны были проскочить, если бы их путь не был прерван.
— Нам нужно идти, — сказал Ронин и, не дожидаясь ответа, пустился бегом со всех ног.
Раздался еще один удар барабана, когда рогатый самурай вошел во вторую рощу, но на этот раз они не стали ждать, чтобы узнать, восстали ли мертвые. Они знали, что восстали. Пустая земля между двумя рощами все еще блестела от утреннего дождя. Ронину она показалось невероятно длинной, как будто никакой бег не мог приблизить ее конец. Справа от них из леса высыпали ожившие трупы, а некоторые появились и слева. Где-то дальше снова зазвучал барабан. Кем бы ни был этот барабанщик, он явно не хотел, чтобы они покидали Сэкигахару, и, поскольку тропинка становилась все круче, Ронин испугался, что желание ублюдка может сбыться.
— Сэнсэй, — позвал Микиносукэ, между двумя вздохами. — Мы никогда не пройдем вовремя.
Ронин понял, что он прав. Тропа уже темнела от жертв Сэкигахары, которых оставили гнить. Две группы встретятся прежде, чем четыре воина успеют пройти.
— В лес! — крикнул одинокий воин, указывая на рощу, где они впервые увидели барабанщика.
— Что? — рявкнул Мусаси. — Ты с ума сошел?
— Это самое дальнее от него место, — ответил Ронин. — Если мы доберемся туда и он потеряет нас, то не сможет направить на нас кёнси.
— Черт, — ответил Мусаси, хотя он тоже изменил направление своего бега и последовал примеру Ронина.
Коцудзуми ударил еще два раза, теперь уже со спины. Роща приближалась, но мертвецы были еще ближе. Теперь они выглядели увереннее на своих двух ногах, хотя, казалось, мало кто из них пытался бежать — почти все неуклюже шли. Цуки выстрелила в двадцати шагах в ближайшего из них и попала ему в колено. Это не повредило ногу, но, тем не менее, неживой воин беспомощно упал. При жизни он был лучником, и когда они приблизились к нему, он замахал руками, чтобы схватить их. Микиносукэ, бежавший немного впереди, сломал ему шею тыльной стороной своей катаны.
— Что ты делаешь? — спросил Ронин, когда Цуки опустилась на колени перед неподвижным телом.
— Заправляюсь, — объяснила она, умело вытаскивая стрелы из колчана мертвого лучника.
— Поторопись! — закричал Ронин, потому что мертвецы подходили все ближе.
Поток кёнси, выходящих из леса, продолжался непрерывно. Они приходили с любым оружием, которое использовалось в гражданской войне, или с пустыми руками, но выглядели столь же угрожающе. За последние двадцать пять лет, проведенных в лесу, их доспехи состарились и заржавели, многие спотыкались о сломанные ноги и разлагающиеся тела, но их повиновение барабану было абсолютным.