Как правило, мне позволяют уединится, пока я разговариваю. Как только я замолкаю, они оборачиваются, чтобы убедится, что я не убежала. Поэтому, пока рою ямку для спектория, я начинаю болтать о том, как это было — вырасти в Серубеле. Я рассказываю Чату легенду о Скалдингах, одну из его любимых историй о Змеях, и сообщаю о веревочных мостах и больших водопадах, которые вливаются в реку Нефари.
К моему облегчению, Чат никогда не спрашивает, почему мне требуется так много время. Дыра глубока, и я наполняю ее до краев спекторием, даже не пытаясь придать ему форму. Просто позволяю ему стекать с моих рук, и остыть в горячем песке пустыни. Я прикрываю его песком и быстро справляю нужду, чтобы никто не исследовал мокрое место. Хоть я и не думаю, что Чат от природы любопытен, но просто на случай, если он вдруг голоден и его разум проснётся, поэтому он начнёт задавать вопросы.
Когда я заканчиваю, он предлагает мне трапезу, которая состоит из кактуса, очищенного от колючек, нескольких кусков сушеной рыбы, и каких-то ягод. Ягоды у меня уже возникало искушение съесть раньше, но я была не уверена, ядовиты они или нет. Было бы хорошо, если бы я знала это заранее, думаю я, в то время как вкус ягод вызывает у меня восторг. Я, с бурчащим желудком, проходила мимо всех этих источников пищи. Если бы меня не поймали, я бы не выжила.
— Не спеши — предупреждает Чат, пока я пытаюсь прожевать то, что набила в рот. — Не то тебя стошнит.
Пока я ем, Чат засыпает меня вопросами.
— Почему ты ее отпустила? — спрашивает он, хмурясь.
— Ее глаза — говорю я, и это удивляет нас обоих. — Она понимала, что с ней происходит.
— Ну, конечно, она понимала. Так же, как понимала, что происходит с людьми, которых она, возможно, съела в своей жизни.
Я об этом не подумала. Конечно, он прав. Я предлагаю ему ягоды, которые не могу доесть, чтобы меня не стошнило. Он принимает их и задумчиво кладёт одну в рот.
— Надеюсь, ты усвоила урок, — говорит он немного самодовольно, указывая на руку, которая до сих пор пульсирует от боли из-за яда. — Парани не глупы. И они не дружелюбны.
А затем мы сидим молча и ждем возвращения Ролана. Его долго нет, и это заставляет меня задуматься о том, насколько велик базар и сколько там собирается народу. Будет ли толпа достаточно большой, чтобы исчезнуть в ней.
Ролан возвращается с заходом солнца с большой вязанкой на спине. Когда он опускает её вниз, он испытующе смотрит на меня.
— Ты похудела за эти несколько дней, — осторожно говорит он.
Мы оба знаем, что это слабо сказано. Наши пайки были, мягко говоря, скудными, если не сказать крошечными.
— Ты ела?
Я киваю.
Из связки он достает пригоршню стеблей с листьями, крошечный стеклянный сосуд с белой пудрой и маленький глиняный котелок.
— Это смягчит волдыри на твоем лице, — говорит он и трясёт перед моим носом листьями. — И я сварю кое-что, что поможет твоим распухшим лодыжкам. Чат, разожги огонь, сначала листья нужно отварить, чтобы они превратились в лекарство.
— У нас больше нет кремня — сообщает ему Чат.
— Я купил для нас новый, мой друг, — он бросает Чату два больших камня. Чату не хватает координации, чтобы поймать их, но он поднимает их с песка и уходит, я полагаю, чтобы собрать что-нибудь достаточно сухое для поддержания огня.
Пока котелок остывает, Ролан достает что-то вроде льняного полотна из своей вязанки.
— Я принес тебе приличную одежду. Твое платье грязное, и, кроме того, слишком большое.
Он протягивает полотно мне. Я разворачиваю его и с ужасом замечаю, что предмет одежды крошечный. Я поднимаю его вверх, не уверенная, смотрю ли я на верхнюю часть, или на нижнюю.
— Где остальное?
— Это все.
— Я не могу такое носить, — сообщаю я.
Моя мать точно не это имела ввиду. Серубелиянцы в кварталах низших не стали бы унижать себя таким скудным одеянием.
— Ты это наденешь, — говорит он и сплевывает в песок рядом со мной.
— Одежда едва прикроет моё тело, — протестую я и отдаю ему назад. Он снова суёт мне её в руки.
— Ну, так в этом и весь смысл, так ведь? Как я завлеку покупателя, если ты будешь укутана, как храмовая вдова? Хотя я уверен, что благодаря твоей молочной кожи мы получим хорошую цену. Такой цвет редок в Теории даже среди освобожденных рабов.
Я не уверена, что знаю, кто такая храмовая вдова, но, очевидно, это женщина, которая одевается с некоторой скромностью, и поэтому ей не нужны листья, чтобы лечить солнечные ожоги. Да, в Теории жарко, и не было ни минуты, когда бы я не потела. В этой одежде было бы легче переносить жару, но неужели здесь считается приличным открывать так много тела? Насколько низкой должна быть мораль в Теории!