«Позволь мне сохранить это в тайне. Сильвий, тебе лучше этого не знать».
Сильвий и Урбан остались в Лациуме, чтобы провести суд над выжившими. Мы с моими людьми отправились домой. Лентулл вез Нерона и повозку, запряжённую волами, для Петрония, что, как обычно, сводило к безумию медленное путешествие. Нам потребовался день, чтобы добраться до Бовилл. На следующее утро мы с Юстином оставили Лентулла ехать без нас, а сами двинулись вперёд по Аппиевой дороге.
Мы прошли через некрополь, где было найдено тело Модеста. Затем шли через Аппиевы ворота, а затем – длинный прямой путь через садовые предместья, пока не оказались в тени двух протекающих акведуков у Капенских ворот. Я извинился и оставил Квинта передать приветствия родителям и жене. Мы договорились, что он и его брат придут ко мне.
домой на следующий день, для встречи по итогам встречи.
Я двинулся дальше, добрался до южного конца Большого цирка, где свернул налево. Поскольку у меня был мул, который должен был выполнять тяжёлую работу, я погнал его наверх. Он безропотно повёз меня на вершину Авентина, к его надменным древним храмам на высоких скалах, вокруг которых толпился оживлённый плебс этого места, где я родился.
После жизни на побережье меня одолевала суматоха. На этом холме из семи теснилось больше магазинов и мастерских, чем торговало во всем Антиуме. Толпы шумели – пели, кричали, свистели и улюлюкали. Темп был быстрым. Тон был грубым. Я глубоко вздохнул, радостно улыбаясь, что снова дома. В этом вздохе я ощутил странный вкус чеснока, опилок, свежей рыбы, сырого мяса, мраморной пыли, новой веревки, старых банок и, из темных подъездов запущенных многоквартирных домов, вонь неубранных сточных вод в ошеломляющих количествах. Моего мула толкали, оскорбляли, лаяли и ругали. Две курицы взмыли нам в лицо, когда мы пробирались сквозь девушек с гирляндами и водоносов, уклонились с дороги, когда грабитель, спрыгнув с пожарного крыльца со своим лязгающим хламом, свернул с узкой дороги на едва проходимую. В конце его находился замаскированный вход в унылый переулок, называемый Фонтанным двором.
Меня пронзила волна ностальгии, словно вчерашняя непереваренная курица Фронтиниан.
Улица была ненамного шире оврага, где Нобилис покончил с собой.
Солнечная сторона была теневой, а теневая – мрачной. Ужасный запах поднимался и колыхался вокруг похоронного бюро, словно злой джинн, в то время как яростная драка из-за счета выплескивалась на тротуар возле парикмахерской. Назвать это тротуаром было нелепо. Клиент, угрожавший убить Аппия, парикмахера, скользил по расплавленной грязи. Назвать это грязью, просачивающейся сквозь щели в ремешках его сандалий, было бы слишком оптимистично. Я проехал мимо, не встречаясь с ним взглядом, хотя и сочувствовал парикмахеру. Любой глупец, который окажет покровительство девчонке с тонзурой и таким жалким зачесом, как у Аппия, должен был ожидать, что его ограбят. Даже квадрант был слишком дорогой платой.
Я неуклюже спешился у прачечной «Орёл» и привязал мула среди мокрых, хлопающих простыней, в том, что выдавалось за колоннаду. Прачка Ления, с шумом выскочила: знакомая фигура, вся в рыжих волосах и кашле пьяницы, шатающаяся на высоких пробковых каблуках, неуверенная после дневного пития. Она многозначительно подмигнула. Она знала, зачем я здесь. Я помахал ей рукой, что сошло за любезность, и, пока она фыркала в ответ на лёгкие оскорбления, начал подниматься по истертой каменной лестнице. Моё правило было: три пролёта, потом передышка; ещё два, потом вторая остановка; последний пролёт пробеги бегом, прежде чем свалишься среди мокриц и чего-то похуже, что…
засорили ваш путь.
На дверном косяке моей старой квартиры всё ещё красовалась плитка с моим именем, выдававшим меня клиентам. Старый гвоздь, аккуратно согнутый лет десять назад, всё ещё лежал в горшке на лестничной площадке; он всё ещё работал как запасной рычаг для защёлки. Я вставил гвоздь обратно, очень осторожно толкнул дверь, на случай, если кто-то на меня нападёт; я вошёл, чувствуя странное биение сердца.
Он выглядел пустым. В нём было две комнаты. В первой стоял небольшой деревянный столик, частично обглоданный, словно окаменевший; два табурета разной высоты, у одного из которых отсутствовала ножка; кухонный стол; полка, на которой когда-то стояли кастрюли и миски, но теперь она была лишена всякой миски. Во второй комнате стояла лишь узкая, аккуратно застеленная кровать.
Я крикнул, что это я. Я услышал, как на крыше порхают голуби.
Из главной комнаты на крошечный балкончик вела складная дверь. Я дёрнул дверь специальным рычажком, который был необходим для её перемещения. Затем я вышел через проём, и передо мной открылся старый, нелепо гламурный вид на Рим, теперь залитый тёплым послеполуденным солнцем. На мгновение я впитал в себя этот знакомый вид – северный Авентин и Ватиканский холм за рекой.