«Сохраните это для наследника».
«Вернусь через мгновение!»
Боже милостивый.
Я? Наследник моего отца? С другой стороны, кто ещё там был? Какой друг или близкий родственник, кроме меня, мог быть у Па? Он знал пол-Рима, но кто имел для него значение? Умри он без завещания, это в любом случае стало бы моей ролью. Если уж на то пошло, я всегда представлял, что он умрёт без завещания .
Тревога сменилась страхом. Похоже, Па собирался поручить мне распутать запутанное логово его дел. Мне предстояло узнать подробности его сомнительной личной жизни. Назначенный наследник не наследует имущество автоматически (хотя и имеет право как минимум на четверть); его долг — стать продолжением покойного, почитая его богов, расплачиваясь за его благотворительность, сохраняя имущество, выплачивая долги (поверьте, это частая причина отказаться от роли душеприказчика). Он организует определённые завещания и тактично отбивается от тех, кого лишили наследства. Он делит добычу, как ему было велено.
Мне придётся всё это сделать. Это было типично для моего отца. Не знаю, почему я чувствовал себя таким неподготовленным.
Завещание, по-видимому, было трудно найти. Это не было подозрительным: папа ненавидел документацию. Он любил, чтобы всё было неопределённо. Если ему требовались письменные доказательства, он старался затерять свиток среди кучи мусора.
Рабы продолжали смотреть. Я откашлялся и уставился на мозаичный пол.
Когда мне надоедало считать кусочки мозаики, мне приходилось на них смотреть.
Это была разношёрстная компания. Разных национальностей и профессий. Некоторые работали на папу десятилетиями, других я не узнал. Вряд ли он нашёл кого-то из них обычным путём. Для моего отца это был не поход на рынок рабов, когда ему нужен был конкретный работник, с вежливым торгом, а затем рутинная покупка. В его мире многие деловые долги погашались натурой. Некоторые душеприказчики находили старинные вазы большой ценности, которые служили платой вместо гонорара. Но поскольку мой отец всё равно торговал старинными вазами, он принимал и другие товары. Таким образом, у него образовалась на удивление колоритная семья .
Иногда это срабатывало; у него был замечательный свирельщик, хотя сам он был тугоухий. Но большинство сотрудников выглядели невыразительно. Банкроты
Обноски. Двое кухонных работников были слепыми; это могло бы быть забавно. У садовника была только одна рука. Я заметил несколько отсутствующих выражений лиц, не говоря уже о привычных слезящихся глазах, свежих ранах и зловещей сыпи.
Пока мы ждали, они набрались смелости и подали мне прошение. Очень немногие из этих испуганных домочадцев уже были вольноотпущенниками; отец давал щедрые обещания, но так и не удосужился выдать официальные документы об освобождении. Это было типично: он умудрялся добиваться от своих слуг достойной службы, но предпочитал, чтобы они зависели от него. Я быстро узнал, что у многих из этих встревоженных душ были семьи, хотя рабам и запрещено жениться.
Они настаивали на том, чтобы я даровал им свободу, а также свободу их жёнам и детям. Некоторые из них принадлежали отцу, так что их судьбы можно было бы распутать и упорядочить, если бы я этого хотел. Но другие принадлежали соседям, так что это был полный бардак. Другие владельцы не одобрили бы моих попыток придумать сказочные решения для их служанок и башмачников.
Рабов также беспокоило, где они окажутся в конечном итоге. Они понимали, что виллу, возможно, вскоре придётся продать. Их, возможно, ждёт невольничий рынок, где их ждёт весьма неопределённое будущее.
Пока мы смущенно топтались вокруг, к нашему удивлению, одна из женщин спросила: «Хотите увидеть его сейчас?»
Я чуть не сказал: «Должен ли я это сделать?», но это было бы нечестием.
Не будь таким, мой мальчик. Разве это слишком, чтобы проявить уважение к твоему бедному старому отец? . . .
В комнате стоял вольноотпущенник. Из дверного проёма на меня пахнуло благоуханием: кассия и мирра, традиционные погребальные благовония, дорогие. Кто это разрешил? Я помедлил на пороге, а затем вошёл.
Я видел множество трупов. Это была работа. Это был долг. Я предпочитал другое.
Не нужно гадать о личности. На довольно изысканном диване в этой полутемной комнате, выходящей в тихий коридор, лежал мой покойный родитель: Марк Дидий Фавоний, также известный как Гемин, потомок древнего рода сомнительных авентинских плебеев и почитаемый среди дельцов, мошенников и аферистов Септы Юлия.