Здесь никогда не было скучно: толстые ювелиры и параноидальные золотых дел мастера расхаживали вокруг, пытаясь обмануть потенциальных покупателей, карманники следовали за посетителями, а охранники рассеянно размышляли, стоит ли с ними бороться. Раздавались постоянные крики продавцов еды, которые бродили по зданию с гигантскими подносами или отягощённые гирляндами кувшинов с напитками. Ароматы жареного мяса и котлет на сале соперничали с резким запахом чеснока и помады. Время от времени какой-нибудь знатный человек – или никто, возомнивший себя таковым – проталкивался сквозь толпу с вереницей надменных рабов в ливреях, волоча за собой потных секретарш и назойливых хвастунов. Презрительные местные жители отказывались, чтобы их помыкали, что приводило к громким стычкам.
Я с удовольствием наблюдал за неистовством на галерее, затем переступил через бродягу и вошёл в кабинет. Там слонялся мой племянник Гай, второй по старшинству сын Галлы. Он оглядел меня. «Не стоит тратить здесь время, дядя Маркус».
«Почему бы вам не дать мне пару тысяч в неделю, и я буду управлять этим местом вместо вас?»
Ему было неопределённо лет двадцать, он был достаточно взрослым, чтобы быть полезным, но недостаточно взрослым, чтобы доверять. Он выглядел как татуированный варвар, хотя вместо вайды были гнойные язвы. В глубине души он был милым; мы иногда использовали его как няньку.
«Спасибо за любезное предложение, Гай. Мне не нужна помощь. Мы просто выставляем старые щербатые кастрюли у двери, и идиоты спешат заплатить за них огромные деньги».
Гай опустился на каменный трон, свой любимый шезлонг, и расположился там, словно властелин. Он пил красное вино Кампаньян из кувшина отца, которое, как говорят, хранилось для празднования крупных выигрышей на аукционах или для заглушения боли от потерь. Он махнул мне рукой, указывая на чашку с радостным напитком, и посоветовал выпить сейчас, потому что завтра я умру. Когда я наливал себе глоток, Гай серьёзным тоном предупредил меня: «Тебе нужно выпить много воды, дядя Маркус. Наверное, оно слишком крепкое для тебя».
«У тебя все аккуратно?»
«Но я к этому привык», — улыбнулся Гай. Его латунная щека досталась мне от моего брата-дурака Фестуса, от Па и от длинного ряда предыдущих Дидиев. Я
Я не пытался возражать. Мне, как и Луцию Петронию, было тридцать шесть, и я уже понял, когда спорить бесполезно.
Мы поговорили, и Гай с удивительной проницательностью, об аукционе, проведённом в моё отсутствие. «Дела снова налаживаются, без сомнения. Поначалу люди не приходили, думая, что без дедушки всё будет как прежде, но покупатели постепенно возвращаются».
«Они понимают, что ты справишься. Возможно, кто-то из них даже слышал обо мне что-то хорошее».
«Не рассчитывай на это, дядя Маркус! Мы снова не смогли сдвинуть эту двуручную урну с сражающимися кентаврами, но она существует уже больше года; произведение искусства никуда не годится, и людям эта тема уже наскучила. В следующий раз я организую фальшивых торгов. Посмотрим, сможем ли мы вызвать хоть какой-то интерес».
«Геминус на самом деле не хотел продавать этот горшок, — сказал я. — Он так долго у него висел, что он к нему привязался».
Молодой Гай покачал головой, словно греческий мудрец. «В этом деле нет места сантиментам!» Затем, к моему удивлению, он робко спросил, как мы с Еленой справились с рождением ребёнка, и похвалил меня за то, как я организовал похороны и поминальный ужин по Па.
Закончив дела, я позвал проходящего мимо торговца, купил Гаюсу лепешку с начинкой из нута и оставил его одного.
Я неторопливо побрел обратно к центру города, пройдя мимо театра Бальба и портика Октавии, словно понятия не имел, куда иду. Однако я уже принял решение. Я свернул с реки и поднялся на Палатин по скату Виктории. Я получил доступ, сказав страже, что мне нужно увидеть Клавдия Лаэту. Но я шёл к Мому.
XXIII
Фалько! Ты криворукий, двуличный, напыщенный закулисный ублюдок! Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как я видел твою уродливую задницу! Момус представлял собой утонченную сущность Палатина.
Он развалился на скамейке, словно большой ком актинии, отпустивший себя. Даже вши у него были неважного качества. Рядом лежал пакетик с орехами, но он был слишком вял, чтобы захватить их и жевать. «Тупость» было бы его прозвищем, будь он достаточно утончённым, чтобы захотеть иметь право на три имени.
Думая об императорских вольноотпущенниках, как я и думал в данном случае, я спросил его, какую фамилию он использует. Момус широко пожал плечами, удивлённый, что кто-то задал такой вопрос. Он был настолько неформальным, что никогда не удосужился придумать себе прозвище.